Рука в перчатке перехватила оружие. Тяжелое. Слишком тяжелое у острия. Металл холодил ладонь, но этот холод был обманчив. Взгляд скользнул по лезвию. Неровная ковка. Микроскопические трещины у гарды — там, где металл перегрели, а потом слишком быстро остудили. «Узор», которым так гордился мастер, был не следствием многослойной ковки, а результатом травления кислотой для красоты.

Бутафория. Блестящая игрушка для парадов, которая сломается от первого же удара о качественный щит.

— Это дерьмо, — меч со звоном полетел на каменный пол.

Улыбка Бернардо сползла, сменившись багровым гневом, который он с трудом давил в присутствии новой власти.

— Дерьмо? — просипел он. — Мой дед ковал для самого Барбароссы! Это искусство! Каждый меч уникален!

— В том и проблема. Уникальность — это порок. Мне не нужно искусство, Бернардо. Мне нужна эффективность.

Шаг к горну. Жар обжег кожу. Взгляд внутрь, в сердце огня. Температура недостаточна. Они греют железо, как бабы греют суп. Они не плавят его, они его мучают.

— Ты называешь себя мастером? — рука схватила клещи, выхватывая из огня заготовку — раскаленный докрасна брусок. — Смотри сюда. Видишь эти черные прожилки? Это шлак. Грязь. Твои печи — это камины для обогрева ног. Они не дают жара, чтобы выжечь примеси.

Брусок лег на наковальню.

— Дай молот.

Подмастерье, трясясь, протянул тяжелую кувалду.

Рукоять легла в ладонь привычно. Мышечная память, накопленная за столетия войн, включилась мгновенно. Замах. Удар.

Звон был глухим, «ватным». Металл сплющился, но по краям пошли трещины.

— Видишь? — палец (в перчатке) ткнул в разрыв. — Это «сухое» железо. В нем слишком много углерода в одном месте и мало в другом. Оно хрупкое, как стекло. Если солдат пойдет с этим в бой, он умрет. А если мой солдат умрет из-за того, что ты поленился раздуть меха, — умрешь ты.

Бернардо засопел.

— Мы делаем как умеем! Лучше нельзя! Нужен уголь с севера, нужна руда из Штирии…

— Нужны мозги, а не руда.

Поворот к стене, где висел уголь. Мелком, валявшимся на столе, на закопченной стене начали появляться линии. Грубые, резкие штрихи.

— Сносишь эти печи. Строишь новые. Выше. В три роста человека. Сверху — загрузка руды и угля слоями. Снизу — поддув. Не ручными мехами, от которых у твоих парней грыжа, а водяным колесом.

— Водяным? — мастер моргал, глядя на чертеж. — Река в ста шагах…

— Пророешь канал. Поставишь колесо. Вал с кулачками будет давить на огромные меха. Постоянный поток воздуха. День и ночь. Температура поднимется такая, что железо потечет как вода. Жидкий металл.

В кузнице повисла тишина. Жидкое железо? Это звучало как ересь. Как алхимия.

— Шлак всплывет, — продолжил голос, жесткий, как удар хлыста. — Ты сольешь его. А чистое железо пойдет в формы. Стандартизированные формы. Мне не нужны разные мечи. Мне нужно пять тысяч одинаковых клинков. Коротких. Толстых в обухе. Колющих.

— Но… это же работа на годы! Перестройка…

— У тебя неделя.

Бернардо побагровел еще сильнее. Его профессиональная гордость, вскормленная лестью и отсутствием конкуренции, взбунтовалась.

— Я глава цеха! — рявкнул он, забыв о страхе. — Я не буду слушать бредни какого-то… епископа, который молот видел только на картинке! Вы ничего не смыслите в стали!

Это была ошибка. Фатальная.

Виктор медленно положил мел. Подошел к мастеру. Бернардо был здоровым мужиком, но перед этим взглядом он вдруг почувствовал себя маленьким и рыхлым.

Рука Виктора молниеносно схватила «шедевральный» меч, лежавший на столе. Тот самый, дамасский.

— Встань в стойку, — приказ.

— Что?

— Защищайся. Ты же говоришь, это отличный меч. Докажи.

Бернардо попятился, хватая со стойки тяжелый молот. Он был в ужасе, но загнан в угол.

Замах мечом. Бернардо выставил молот, пытаясь блокировать.

Удар пришелся не по человеку. По рукояти молота. Сталь врубилась в дерево… и дзынь! Лезвие с жалобным звоном лопнуло посередине. Обломок отлетел в угол, едва не задев подмастерье.

В руках у Виктора остался только эфес с огрызком клинка.

— Мусор, — он швырнул обломок под ноги мастеру. — Ты продаешь смерть своим защитникам. Это измена.

Охрана — два «волка» Марко, стоявших у входа — шагнула вперед.

— В кандалы его, — Виктор вытер руки тряпкой. — И в выгребную яму. Пусть чистит городские сортиры. Может, в дерьме он разбирается лучше, чем в металле.

— Нет! Пощадите! — Бернардо упал на колени, хватая «Епископа» за сапог. — Я сделаю! Я построю печь! Я все понял!

Сапог отшвырнул его руку.

— Поздно. Ты упустил шанс стать богатым. Теперь ты будешь примером.

Взгляд на подмастерьев. Те стояли, бледные как смерть, вжимаясь в стены.

— Кто из вас умеет читать чертежи?

Вперед вышел тощий парень с умными, испуганными глазами.

— Я… я могу, Ваше Преосвященство.

— Как тебя зовут?

— Леонардо.

— Теперь ты глава цеха, Леонардо. Если через неделю печь не заработает — пойдешь чистить ямы вслед за своим учителем. Если заработает — озолочу. Действуй.

Разворот на каблуках. Выход из душного ада кузницы на улицу.

Воздух снаружи был не намного лучше. Верона воняла.

Узкие улочки района ремесленников были покрыты слоем грязи по щиколотку. Помои выливали прямо из окон. Дохлая кошка валялась в канаве, раздутая, облепленная мухами. Свиньи рылись в кучах отбросов прямо у дверей домов.

Средневековье. Романтика, чтоб ее.

Виктор остановился, глядя на этот свинарник. Он помнил, как вымирали города. Как Черная Смерть приходила тихо, невидимо, и забирала половину населения просто потому, что идиоты не мыли руки и пили воду из реки, куда гадили их соседи.

Холера, тиф, дизентерия. Армии погибали не от мечей, а от кровавого поноса.

Потерять свою новую армию из-за микробов в планы не входило.

— Марко! — окрик был резким.

Капитан стражи возник рядом, жуя яблоко. Он выглядел довольным новой жизнью: сытый, в дорогом дублете.

— Да, босс?

— Что это? — жест рукой, указывающий на улицу.

— Эм… улица? Грязь. Как обычно.

— Это не грязь, Марко. Это смерть. С сегодняшнего дня вводим новые законы.

Марко перестал жевать.

— Законы? Опять налоги?

— Хуже. Санитария.

Виктор пошел по улице, перешагивая через лужи нечистот. Марко семенил следом.

— Пиши, или запоминай, если умеешь. Первое: запретить выливать помои на улицу. Штраф — пять флоринов. За повторное нарушение — пять ударов плетью. На площади. Публично.

— Народ взбунтуется, босс. Куда им лить?

— В бочки. Каждое утро будет проезжать телега-говновоз. Вывозить за город, на поля. Крестьянам нужно удобрение, городу нужна чистота. Организуй артель ассенизаторов. Плати им хорошо, работа паскудная.

— Понял. Говновозы.

— Второе: вода. Запретить брать воду из Адидже ниже по течению от красилен и боен. Только из колодцев или верхних источников. Поставь стражу у реки. Кто наберет ведро гнилой воды — выльешь ему на голову.

— Жестоко.

— Справедливо. Третье: трупы животных. Убирать немедленно. Сжигать. За крыс платить по монете за хвост. Пусть мальчишки ловят.

Они вышли на небольшую площадь. Здесь было почище, но вонь все равно висела в воздухе.

Виктор остановился у фонтана. Вода была мутной, зеленоватой.

— И известь, — пробормотал он. — Нам нужно много негашеной извести. Засыпать выгребные ямы.

Марко почесал затылок.

— Босс, вы епископ или лекарь? Зачем нам эта возня? У нас есть стены, у нас есть мечи…

Виктор повернулся к нему. Взгляд был тяжелым, усталым.

— Марко, ты когда-нибудь видел, как армия в десять тысяч человек превращается в стадо дрищущих скелетов за три дня? Я видел. Я видел, как короли умирали в собственных экскрементах, моля о глотке чистой воды. Невидимый враг страшнее генуэзского убийцы. Он не промахивается.

Он зачерпнул горсть воды из фонтана, понюхал и с отвращением стряхнул капли.