Пауза. Пусть слова впитаются. Пусть страх кольнет сердце.

— Но небо молчит! — посох с глухим стуком ударил о деревянный настил помоста. Звук прошел вибрацией по ногам стоящих рядом клириков. — Небо молчит, потому что Бог устал от ваших слез! Он устал видеть овец, безропотно идущих на бойню! Вы думаете, Господь — это добрый пастух с дудочкой? Нет!

Вдох. Воздух горячий, сухой, царапающий горло.

— Бог — это кузнец! А мир этот — его наковальня! И вы — либо металл, из которого скуют клинок, либо шлак, который выбросят в отвал истории!

Толпа ахнула. Ересь? Нет, откровение. Они привыкли слышать о смирении, о подставлении второй щеки, о том, что страдание — это благодать. Но сейчас, когда на горизонте маячили армии Эццелино, когда страх перед «Сыном Дьявола» сковывал чресла, им не нужно было смирение. Им нужна была сила. И им давали разрешение быть сильными. Им давали оправдание ярости, называя её божественной волей.

— Эццелино да Романо идет сюда! — рука указала на восток, туда, где за крепостными стенами и полями скрывалась угроза. — Он называет себя бичом Божьим. Он думает, что вы — трава под его сапогами. Он хочет сжечь ваши дома, изнасиловать ваших жен и забрать ваших детей в рабство. И что вы сделаете? Будете молиться о спасении?

— Нет! — выкрикнул кто-то из гвардейцев, стоящих в оцеплении. Подсадная утка, Марко знает свое дело. Но крик подхватили. Робко, неуверенно, но искра упала в сухой хворост.

— Молитва без меча — это лишь сотрясание воздуха! — голос набрал силу, перекрывая начинающийся шум. — Я говорю вам: возьмите железо! Ибо железо свято! Гвозди, пронзившие плоть Христа, были из железа! Копье Лонгина, даровавшее ему покой, было из железа! И меч Архангела Михаила, низвергший Сатану, был не из пуха и перьев, а из божественной стали!

Глаза скользнули по рядам гвардии, выстроившейся у подножия помоста. Новые доспехи, выкованные по усовершенствованным технологиям, блестели на солнце так, что больно было смотреть. Пики устремлены в небо. Лес смерти. Красиво. Геометрически безупречно.

— Сегодня я не буду окроплять вас святой водой. Вода высыхает! — презрительная гримаса исказила губы. — Сегодня я призываю Огонь! Пусть Господь сам отметит тех, кто готов защищать Его город!

Это был сигнал. На крыше собора, невидимый снизу за каменными горгульями, Леонардо и его помощники привели в действие механизм. Система зеркал и линз, шедевр венецианских мастеров, украденный и усовершенствованный, повернулась вслед за солнцем.

В центре площади, перед помостом, стояла огромная бронзовая жаровня. Она была наполнена пропитанной маслом паклей и сухим деревом. Обычная жаровня. Никаких факелов рядом. Никаких кремней.

Взгляд устремился на жаровню. Рука с посохом поднялась, указывая на черную груду дров.

— Ignis Divinus! — выкрик, в котором не было ни капли веры, только чистый расчет и тайминг.

Секунда. Две. Толпа замерла, вытянув шеи. Солнечный луч, сфокусированный линзой на крыше, ударил в центр жаровни. Невидимый палец света. Жар в точке фокуса достиг температуры плавления свинца.

Сначала появился тонкий, сизый дымок. Легкий, почти незаметный. Люди начали перешептываться. Сомнение боролось с ожиданием. Но затем, с резким, хлопающим звуком, масло вспыхнуло.

Огонь взревел. Столб пламени, яркий, почти прозрачный в солнечном свете, взметнулся вверх на два человеческих роста. Жар ударил в лица стоящих в первых рядах, заставляя их отшатнуться.

— ЧУДО! — завопил кто-то истошно, по-бабьи.

— ГОСПОДЬ С НАМИ!

Площадь взорвалась. Это был не крик, это был вой экстаза. Люди падали на колени, бились лбами о брусчатку, тянули руки к огню, словно хотели обжечься этой святостью. Женщины рыдали, мужчины рвали на себе рубахи. Коллективное безумие, управляемое, направляемое, сладкое.

Уголки губ дрогнули в еле заметной ухмылке. Физика. Простая, безжалостная оптика. Угол падения, преломление, концентрация энергии. Никакой магии. Никакого Бога. Только знание и умение его применить. Но для этих людей, живущих в грязи и темноте невежества, зажженный солнцем огонь был доказательством того, что Вселенная на их стороне. А вера в собственную исключительность — самое мощное оружие в арсенале любого полководца.

Теперь нужно закрепить успех. Спуститься к ним. Дать им тело.

Шаг вниз по ступеням. Тяжелая мантия волочится следом, собирая пыль. Гвардейцы сомкнули ряды, сдерживая напор толпы, но позволяя тянущимся рукам касаться края одежды.

— Дайте мне ваши мечи! — приказ прозвучал тише, но весомее.

Капитан Марко, стоящий в первом ряду, шагнул вперед, преклонил колено и протянул свой клинок. Широкий, тяжелый фальшион, способный разрубить шлем вместе с головой.

Пальцы обхватили холодную сталь лезвия. Не рукоять, а само лезвие. Кожа на ладони натянулась, но не лопнула — многовековая регенерация и загрубевшая плоть позволяли такие фокусы. Ладонь медленно провела по металлу, от гарды до острия.

— Я благословляю эту сталь не на мир, но на войну! — голос звучал интимно, обращаясь к каждому солдату лично. — Пусть она не знает жалости. Пусть она пьет кровь врагов Вероны, как вино причастия. Ибо кровь врага — есть лучшее подношение Небу!

Рука резко опустилась, возвращая меч. На стали остался едва заметный влажный след от пота — или, как им казалось, елей благодати.

— Кто с нами — тот с Богом! Кто против нас — тот пыль!

— PYL'! PYL'! — скандировала толпа, подхватывая новое слово. Оно им нравилось. Простое. Понятное. Враг — это не человек, это пыль. Пыль можно смести. Пыль не жалко.

Проход сквозь людское море напоминал плавание в густом сиропе. Руки хватали за рясу, губы прижимались к подолу, кто-то пытался оторвать кусочек ткани на память, как реликвию. Телохранители работали локтями и древками пик жестко, но аккуратно, создавая коридор. Вонь стала невыносимой. Запах гнилых зубов, кислого вина и фанатичного пота забивал легкие. Тошнотворная близость человечества.

Наконец, спасительная тень портала базилики. Прохлада камня обняла разгоряченное тело, словно любовница. Тяжелые дубовые двери с грохотом захлопнулись, отсекая рев толпы, превращая его в глухой, далекий гул.

Тишина. Благословенная, темная, прохладная тишина.

Пальцы рванули завязки на шее. Золотая цепь с крестом полетела на пол, звякнув о плиты. Митра была сорвана и небрежно брошена в руки подбежавшему послушнику.

— Вина, — хрип вырвался из горла, пересохшего от ора. — И воды. Смой с меня этот цирк.

Слуги засуетились, снимая тяжелое облачение. Под парчой и шелком обнаружилась насквозь мокрая льняная рубаха, прилипшая к телу. Мышцы ныли от напряжения. Играть бога утомительно. Куда утомительнее, чем просто убивать.

Подали кубок. Холодное, разбавленное водой вино. Жидкость текла по горлу, оживляя, смывая привкус пыли и лжи.

— Как прошло, Ваше Преосвященство? — из тени бокового нефа выступил Джованни. Его глаза, привыкшие к чтению шифровок, блестели в полумраке.

Ухмылка сама собой наползла на лицо.

— Они готовы жрать землю, Джованни. Если я скажу им, что Эццелино ест младенцев, они поверят. Если я скажу, что он сам Дьявол, они пойдут на него с вилами. Сегодня мы купили их души за пучок соломы и зеркальце. Дешево.

— Леонардо переживал, что облака закроют солнце.

— У Леонардо слишком много сомнений для гения. Солнце никогда не подводит тех, кто умеет ждать. А если бы закрыли… — плечи пожались, сбрасывая остатки напряжения, — мы бы придумали другое чудо. Статуя заплакала бы кровью. Или голубь сел бы мне на плечо. Толпа хочет верить. Ей просто нужен повод.

Шаги гулко отдавались в пустом нефе. Путь лежал в ризницу, где уже была приготовлена обычная одежда. Кожа, шерсть, металл. Одежда мужчины, а не идола.

— Что с купцами? — вопрос был брошен через плечо.

— Ропщут. Налог на войну им не по вкусу. Говорят, что торговля встанет.

— Ропщут… — слово было попробовано на вкус. — Хорошо. Пусть ропщут. Овца должна блеять, когда ее стригут. Главное, чтобы не кусалась. А если кто-то решит показать зубы… напомни им про Альбицци. Напомни им, как быстро золото превращается в свинец расплавленный в глотке.