— Досточтимые сеньоры! — голос делла Торре сорвался на петушиный визг, он откашлялся и встал. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь чавканьем Сан-Бонифачо, который не сразу понял, что происходит. — Я хочу поднять этот кубок… за мир. За процветание нашей любимой Вероны под мудрым… кхм… духовным руководством Его Преосвященства.

Лицемерие было настолько густым, что его можно было намазывать на хлеб. Делла Торре жестом подозвал слугу и передал ему кубок. Слуга, бледный мальчишка с трясущимися руками, понес «дар» через весь зал к Сан-Бонифачо.

Наблюдать за этим было похоже на просмотр плохо поставленной пьесы в сельском театре. Но финал обещал быть интересным.

Сан-Бонифачо наконец оторвался от осетра, вытер жирные губы рукавом бархатного дублета и уставился на подношение.

— Мир? — проревел он, и его бас заставил задребезжать посуду. — Ты, старый лис, предлагаешь мне мир? После того, как твои люди перерезали моих лошадей в конюшнях⁈

— Я предлагаю забыть старые обиды! — выкрикнул делла Торре, и капля пота скатилась по его виску, сверкнув в свете факелов. — Во имя общего блага!

Сан-Бонифачо расхохотался. Громко, обидно. Но кубок взял. Жадность всегда побеждает осторожность, особенно когда она приправлена тщеславием.

— Ну что ж! — рявкнул он, поднимаясь. Стул с грохотом отлетел назад. — Выпью! Чтобы ты подавился своей желчью, делла Торре!

Кубок взмыл вверх. Вино плеснулось через край.

Ну же. Давай.

Глоток. Еще один. Большой, жадный глоток. Сан-Бонифачо осушил кубок до дна и с грохотом опустил его на стол.

— Неплохое вино, — хмыкнул он. — Лучше, чем та моча, которую ты обычно…

Слова застряли в горле. Лицо графа вдруг налилось красным, потом багровым. Он схватился за горло, словно пытаясь разжать невидимые пальцы. Глаза вылезли из орбит, на губах выступила розовая пена.

— Ты… — прохрипел он, указывая пальцем не на делла Торре, а куда-то в пустоту. — Ты… отравил…

Тело грузное, тяжелое, рухнуло на стол, сметая посуду. Брызги соуса, вина и осколки керамики разлетелись во все стороны. Женщины завизжали. Кто-то опрокинул скамью. Хаос мгновенно заполнил зал, как вода заполняет трюм пробитого корабля.

Пора.

Резкий рывок вверх. Стул не упал — он остался стоять, словно часть монумента. Ладонь с силой опустилась на столешницу. Удар был не громким, но властным.

— ИЗМЕНА! — Голос, усиленный акустикой зала и, возможно, легким касанием магии (или просто вековым умением командовать), перекрыл вопли толпы.

Тишина наступила мгновенно, ватная, оглушающая. Все взгляды устремились к епископскому месту.

Медленно, с ледяным спокойствием, нужно было обойти стол и подойти к бьющемуся в конвульсиях телу Сан-Бонифачо. Тот уже не хрипел, только судорожно дергал ногами, сбивая серебряные блюда.

Взгляд скользнул по посиневшему лицу умирающего, затем метнулся к делла Торре. Тот стоял ни живой ни мертвый, белый как полотно. Он не ожидал, что яд подействует так быстро. Или что всё пойдет не так.

— Кто подавал вино? — вопрос прозвучал тихо, но каждый в зале услышал его.

Слуга-мальчишка рухнул на колени, рыдая.

— Господин… это не я… граф делла Торре дал мне кубок… он сказал… он сказал, это для Вашего Преосвященства!

Ложь. Наглая, импровизированная ложь, подсказанная перепуганному мальчишке одним из людей Штарка пять минут назад. Но как же красиво она прозвучала.

Зал ахнул. Единый выдох ужаса. Отравить соперника — это одно. Это политика. Это Верона. Но отравить Епископа? Наместника Бога? Того, кто только что уничтожил армию тирана Эццелино и кого Папа назвал своим сыном? Это самоубийство. Это ересь. Это война.

— Для меня? — брови поползли вверх, изображая искреннее, глубокое удивление. Медленный поворот головы в сторону делла Торре. — Значит, этот яд предназначался мне, граф? А бедный Сан-Бонифачо выпил его по ошибке, приняв ваш жест примирения за чистую монету?

— Нет! Нет! — взвизгнул делла Торре. — Это ложь! Я хотел убить его! Его! Не вас!

Идиот. В панике люди говорят правду, которая звучит хуже любой лжи.

Он зажал рот рукой, осознав, что только что признался в убийстве. Но было поздно. Капкан захлопнулся.

— Вы слышали? — голос стал жестким, как удар молота. — Он хотел совершить убийство в моем присутствии. На моем пиру. Осквернить священную трапезу кровью! А если верить отроку… то целью был именно я.

Шаг вперед. Ближе к делла Торре. Тот попятился, споткнулся о собственную ногу и упал.

— Покушение на жизнь священнослужителя, — слова падали тяжело, как камни на крышку гроба. — Покушение на власть Святой Церкви. В стенах Палаццо делла Раджоне. Это не просто преступление, граф. Это бунт.

Взгляд на Штарка.

— Ганс! Взять его.

Штарк не сдвинулся с места, но сделал жест рукой. Двери зала с грохотом распахнулись. Внутрь хлынули не наемники, не городская стража, а новые люди. «Веронская гвардия». В одинаковых черненых кирасах, с закрытыми лицами, молчаливые и быстрые. Они двигались не как толпа, а как единый механизм. Никаких гербов, никаких цветов кланов. Только черный крест на груди.

Они не просто схватили делла Торре. Они взяли зал в кольцо. Короткие копья уставились в грудь ошеломленным гостям. Рыцари кланов потянулись к мечам, но поздно. Арбалетчики на балконах — там, где минуту назад фальшивили музыканты — уже взвели курки. Щелчки взводимых механизмов прозвучали громче любого крика.

— Никому не двигаться! — приказ прозвучал уже не голосом Епископа, а голосом полевого командира. — Любое сопротивление будет расценено как соучастие в заговоре против Церкви и Рима.

Делла Торре визжал, когда двое гвардейцев волокли его к выходу. Он упирался пятками в пол, оставляя царапины на паркете, и молил о пощаде.

— Я всё отдам! Золото! Земли! Пощадите!

Жалкое зрелище.

Нужно было подойти к столу, взять нетронутый кувшин с водой и плеснуть немного на руки, словно смывая грязь от присутствия этого человека.

— Вы все видели, — обращение к залу, к застывшим статуям в дорогих одеждах. — Зло проникло в самое сердце Вероны. Кланы погрязли в междоусобицах настолько, что готовы травить пастырей за обеденным столом.

Обвести взглядом толпу. В их глазах читался животный ужас. Они поняли. Игры кончились. Больше нет Гвельфов и Гибеллинов. Есть только сила, стоящая перед ними.

— С этой минуты, — голос стал спокойным, почти будничным, — я объявляю в Вероне военное положение. Совет распущен до особого распоряжения. Любое оружие должно быть сдано. Охрана кланов переходит в подчинение городской гвардии. Отказ — смерть.

Один из молодых рыцарей, видимо, слишком горячий или слишком глупый, рванул меч из ножен.

— Это тирания! Ты не имеешь права!

Хлопок выстрела ударил по ушам. Из груди храбреца вырвался фонтан крови, и он рухнул лицом в салат. Порох. «Гнев Господень». Леонардо превзошел сам себя. Пистоль в руке Штарка дымился.

— Еще желающие обсудить каноническое право? — спросил Штарк, не повышая голоса.

Желающих не было.

Мечи, кинжалы, перевязи — всё полетело на пол. Звон стали о камень звучал как музыка. Музыка победы.

Нужно было сесть обратно в кресло. Спокойно, величественно. Взять тот самый кубок с темным вином.

— Продолжайте трапезу, дети мои, — легкая улыбка тронула губы, не касаясь глаз. — Ужин еще не закончен. А грешник… грешник уже на пути в ад.

Глоток вина. Вкус стал еще лучше. Насыщеннее. В нем теперь чувствовался вкус абсолютной власти. Сан-Бонифачо мертв. Делла Торре будет казнен или сгниет в темнице, предварительно переписав всё имущество на Церковь. Два сильнейших клана обезглавлены одним ударом, и ни один солдат «Гвардии» не погиб.

Эффективность. Вот что отличает профессионала от любителя.

В зале стояла мертвая тишина, прерываемая лишь всхлипываниями какой-то дамы. Никто не притронулся к еде. Аппетит пропал. Зато появился страх. А страх — это лучший цемент для фундамента нового государства.