Взгляд упал на труп Сан-Бонифачо, который уже начали уносить слуги. Лицо мертвеца застыло в гримасе удивления. Бедняга. Он так и не понял шутки.

А шутка была смешной. Действительно смешной.

Поднявшись, нужно было пройти сквозь расступающуюся толпу к выходу. Гвардейцы салютовали, ударяя кулаками в грудь. Штарк кивнул, принимая негласное командование зачисткой.

Воздух на балконе, куда вели высокие двери, ударил в лицо прохладой майской ночи. Внизу, на площади, уже собирались люди, привлеченные шумом. Скоро им объявят, что их любимый Епископ чудом спасся от подлого покушения. Они будут молиться за его здоровье. Они будут ненавидеть врагов.

Ветер шевелил волосы. Где-то далеко, за городскими стенами, выли собаки. Или волки.

Руки легли на холодный камень перил. Верона лежала внизу, темная, запутанная, как клубок змей. Теперь этот клубок в кулаке. Осталось только сжать пальцы.

Ночь только начиналась. И в этой ночи было еще много дел. Леонардо ждал в подвале. Мертвые тела сожженного авангарда Эццелино, привезенные с болот, ждали вскрытия. Нужно понять, как именно действует смесь. Как она убивает. Чтобы убивать еще эффективнее.

Усталость навалилась на плечи тяжелым плащом. Вечность — это утомительная работа. Но кто-то же должен её делать.

Сзади послышались шаги. Легкие, почти неслышные.

— Всё прошло гладко, монсеньор? — голос Зои.

Обернуться не было нужды. Её присутствие ощущалось как легкое покалывание на коже.

— Идеально, — ответ прозвучал тихо. — Как по нотам. Только фальшивили немного.

— Трупы убрать?

— Сан-Бонифачо — родне, пусть хоронят. Делла Торре — в башню. Остальных… остальных держать в страхе.

Разворот. Зоя стояла в тени колонны, завернутая в плащ. Глаза блестели в темноте.

— Леонардо готов?

— Ждет. Он… возбужден. Говорит, что нашел что-то интересное в легких одного из рыцарей.

— Прекрасно. Идем.

Проходя мимо банкетного зала, можно было еще раз взглянуть на «гостей». Они сидели тихо, как мыши под метлой. Пир хищников превратился в поминки по их собственной свободе.

И это было только начало.

Подземелья Палаццо делла Раджоне больше не напоминали сырые темницы, где крысы догрызают остатки еретиков. Теперь это место походило на чрево исполинского зверя, переваривающего руду и уголь, чтобы выплюнуть сталь. Жар здесь стоял такой, что воздух дрожал, искажая очертания колонн, а стены, веками впитывавшие сырость, начали сохнуть и трескаться, словно старая кожа.

Спуск по винтовой лестнице ощущался как погружение в преисподнюю. С каждым шагом гул становился громче. Ритмичный, тяжелый, костедробительный грохот. Это не было хаотичным звяканьем деревенской кузницы. Это был пульс. Пульс новой эпохи, которую предстояло вбить в глотку этому миру железным кулаком.

Подошвы сапог коснулись каменного пола нижнего яруса. Запах серы, раскаленного металла и горелой плоти (кто-то из подмастерьев наверняка прижался к горячей заготовке) ударил в ноздри резким, будоражащим коктейлем. Приятно. Куда приятнее, чем ладан в соборах. Там продают надежду на загробную жизнь, здесь куют инструменты для продления жизни земной. Или для ее прекращения. Разница лишь в том, с какой стороны клинка ты находишься.

В центре огромного зала, освещенного сполохами десятка горнов, возвышалось главное детище последних недель. Гидравлический молот. Леонардо, этот безумный гений, сумел-таки отвести часть воды из подземного канала, чтобы вращать колесо привода.

Взгляд остановился на механизме. Огромное дубовое колесо, скрипя и стоная, проворачивало вал с кулачками. Кулачок поддевал рычаг, тяжеленная чугунная «баба» взмывала вверх, зависала на долю секунды — момент чистого, звенящего напряжения — и обрушивалась вниз.

БАМ!

Искры разлетались, как фейерверк в день святого покровителя.

БАМ!

Земля под ногами вздрагивала.

Леонардо стоял у наковальни, перемазанный сажей так, что белели только белки глаз и зубы. Он что-то кричал кузнецам, размахивая свитком с чертежами, но слова тонули в грохоте. Увидев гостя, инженер дернулся, вытянулся в струнку, но тут же согнулся в поклоне. В его глазах читался не страх, а лихорадочный восторг творца, которому наконец-то дали настоящую глину.

— Ваше… Ваше Преосвященство! — Леонардо подбежал ближе, перекрикивая шум. — Мы вышли на мощность! Двенадцать ударов в минуту! Форма держит!

Кивок. Рука в черной перчатке легла на плечо инженера, успокаивая, заземляя. Не нужно слов. Нужно дело.

Взгляд сместился на стол, где остывали готовые изделия. Это не было произведением искусства, над которым миланский мастер корпит полгода, вычеканивая каждый завиток. Нет. Это было грубее, проще. Но это было гениально в своей массовости.

Нагрудная пластина. Выгнутая, с ребром жесткости посередине. Не кованая вручную миллиметр за миллиметром, а штампованная. Грубый, но эффективный способ одеть армию в сталь, а не в стеганые тряпки.

Пальцы скользнули по еще теплому металлу. Поверхность шероховатая, но прочная. Форма, скопированная с лучших образцов, которые появятся в Европе лет через двести. Мюнхенский стиль, только раньше срока. Гораздо раньше.

— Дай молот.

Леонардо моргнул, не понимая. Потом метнулся к стойке и притащил тяжелый боевой клевец — жуткую штуку, предназначенную для пробивания шлемов.

Удар был резким, без замаха, от плеча. Острие клевца со свистом опустилось на выпуклость кирасы. Звон металла был коротким и злым.

Искры.

На стали осталась глубокая вмятина, металл побелел в точке удара, но не лопнул. Не пробит.

Человек внутри получил бы сильный ушиб, возможно, трещину в ребре. Но остался бы жив. А мертвые, как известно, налоги не платят и в атаку не ходят.

— Достойно, — губы тронула усмешка. — Сколько в день?

— Десять… Может, двенадцать, если добавить вторую смену углежогов! — Леонардо сиял, как начищенный талер. — Мы можем одеть сотню человек за неделю, монсеньор! Это… это неслыханно!

Сотня за неделю. В то время как другие графы ждут один доспех по три месяца. Война — это не только доблесть и тактика. Война — это логистика и производство. И Верона только что выиграла гонку вооружений, в которой никто другой даже не участвовал.

— Продолжай. Мне нужна тысяча комплектов к осени. И шлемы. Салады. Глубокие, с забралом. Чтобы ни одна стрела не нашла лица.

Оставив счастливого инженера, нужно было двигаться дальше. Вглубь. Туда, где жар печей сменялся другим теплом — более тонким, более коварным.

Дальняя часть подземелья была отгорожена тяжелыми дубовыми дверьми, обитыми войлоком. За ними шум молота превращался в глухое, ритмичное биение, похожее на стук сердца великана.

Здесь пахло иначе. Не углем и потом, а дрожжами, гниющим зерном и чем-то резким, спиртозным, бьющим в голову даже на входе.

Алхимическая лаборатория.

Вдоль стен выстроились пузатые бочки с брагой. Процесс брожения шел полным ходом — слышалось тихое, зловещее шипение и бульканье, словно миллионы маленьких душ варились в котлах. Но интерес вызывали не бочки. Интерес вызывала установка в центре.

Медный змеевик, скрученный в тугую спираль, блестел в свете масляных ламп. Перегонный куб, герметично замазанный глиной и тестом, стоял на медленном огне. Здесь не нужна была ярость пламени, здесь требовалась нежность. Терпение. Умение отсечь лишнее.

Старый мастер Джузеппе, бывший аптекарь, которого «попросили» поработать на благо Церкви (альтернативой была виселица за торговлю ядами), колдовал над трубками. Он выглядел как колдун из детских сказок: всклокоченные седые волосы, пятна копоти на носу, трясущиеся руки.

Но руки переставали трястись, когда он касался вентиля.

— Ну? — вопрос повис в тишине, нарушаемой лишь капелью.

Джузеппе вздрогнул и обернулся.

— Монсеньор! О, это… это дьявольщина! Истинная дьявольщина, клянусь Святой Девой! — он замахал руками, указывая на стеклянную колбу, куда медленно, капля за каплей, стекала прозрачная, как слеза младенца, жидкость. — Мы прогнали это дважды! Дважды! Я отсек «головы», как вы и велели… ту ядовитую часть, от которой слепнут. И оставил только «сердце».