Остановиться у столика, где стоял кувшин.
— Фридрих уже писал мне. Он предлагает союз. Он обещает мне герцогский титул и освобождение от церковных налогов. Если я открою ему проход… к Рождеству его кони будут пить воду из Тибра. А вы… — поворот головы через плечо, — … вы будете бежать в Лион. Снова.
Иннокентий побледнел. Упоминание Лиона — места его прошлого изгнания — было ударом под дых.
— Ты смеешь шантажировать Церковь? — прошипел он.
— Я смею предлагать сделку.
Взять кувшин. Налить в простой серебряный кубок густую, темную жидкость.
— Пить хотите? Это не вода. Это лучшее вино из подвалов Сан-Бонифачо. Упокой Господь его душу, у него был отличный вкус, хоть он и был идиотом.
Иннокентий молчал. Он обдумывал. В его голове, привыкшей к сложным политическим пасьянсам, сейчас перекладывались карты. Верона — ключевая точка. Если Крид перейдет на сторону Императора, Ломбардская лига рухнет. Папская область окажется беззащитной.
— Что ты хочешь? — наконец произнес он.
— Всего лишь признания реальности.
Подойти к Папе, протягивая кубок. Тот взял его машинально. Руки понтифика были мягкими, ухоженными, но хватка — цепкой.
— Я хочу титул. Официальный. Не просто Епископ. Я хочу быть «Викарием Христа в Ломбардии» с полным правом инквизиции, сбора налогов и назначения клириков. Без апелляций в Рим.
Папа поперхнулся вином.
— Ты хочешь автономию? Это раскол! Это…
— Это эффективность. Я буду собирать налоги. Я буду карать еретиков. Я буду держать оборону против Империи. А Рим будет получать свою долю. Регулярно. Без задержек.
Иннокентий сделал глоток. Вино было действительно хорошим.
— Долю… — он покатал слово на языке. — И какова же эта доля? Десятина?
— Ваше Святейшество, — улыбка стала шире, холоднее. — Десятина — это для крестьян. Мы говорим о партнерстве.
Жестом пригласить следовать за собой.
— Пройдемте. Здесь слишком много ушей. Даже у святых на фресках.
Направиться к боковому приделу, где раньше была ризница. Двери там были усилены железом, а у входа стояли не швейцарцы, а двое гвардейцев Штарка в черной броне. При виде Епископа они ударили кулаками в грудь. Звук металла о металл.
Иннокентий поколебался, но любопытство и жадность пересилили. Он двинулся следом, опираясь на посох. Его свита попыталась пойти за ним, но гвардейцы скрестили алебарды.
— Только Его Святейшество, — приказ, не терпящий возражений.
Папа кивнул своим. «Ждите».
Двери ризницы открылись.
Внутри не было церковной утвари. Не было риз и потиров.
Там стояли сундуки.
Десятки сундуков. Дубовых, окованных медью. Некоторые были открыты.
Свет факелов, горевших на стенах, отражался в содержимом.
Золото.
Золото Альбицци. Золото ростовщиков. Золото, конфискованное у делла Торре. Золото, полученное за первые партии спирта и брони.
Груды монет. Слитки. Цепи. Кубки.
Это было не просто богатство. Это была квинтэссенция могущества.
Иннокентий замер на пороге. Его дыхание сбилось. Глаза, привыкшие к роскоши Ватикана, все равно расширились. Одно дело знать, что у кого-то есть деньги. Другое — видеть гору золота, в которой можно утонуть.
— Это… — выдохнул он.
— Это грешный металл, — голос зазвучал над ухом Папы, искушающий, тихий. — Он тяготит меня, Святой Отец. Он жжет мне руки. Я хочу отдать его на благое дело. На Крестовый поход… или на борьбу с антихристом Фридрихом.
Подойти к ближайшему сундуку. Запустить руку в монеты. Приятный холод и тяжесть. Поднять горсть и позволить золотому дождю пролиться обратно со звоном.
Дзынь. Дзынь. Дзынь.
Самая прекрасная музыка для ушей клирика.
— Здесь двести тысяч дукатов, — ложь, здесь сто пятьдесят, но кто будет пересчитывать? — И это только начало. Каждый месяц мои мануфактуры приносят еще десять тысяч. Мой спирт пьют от Генуи до Венеции. Моя броня лучше миланской.
Иннокентий подошел ближе. Он смотрел на золото как завороженный. Его рука дрогнула, словно желая коснуться.
— Двести тысяч… — прошептал он. — Этого хватит, чтобы нанять три тысячи рыцарей на год. Этого хватит, чтобы восстановить стены Рима.
— Этого хватит, чтобы вы перестали беспокоиться о деньгах и занялись спасением душ.
Развернуться к нему лицом.
— Все это — ваше. Прямо сейчас. Мои люди погрузят это на телеги. Охрана проводит вас до самой Болоньи.
— А взамен? — взгляд Папы оторвался от золота и впился в лицо. Теперь в нем не было высокомерия. Был торг.
— Булла. Титул Викария. И полная независимость в кадровых вопросах. Никаких присланных легатов, которые суют нос в мои дела. Я сам буду решать, кто достоин сана, а кто — костра.
Папа молчал. Он боролся. Гордость боролась с алчностью.
— Ты просишь власти, равной королевской, — наконец произнес он. — Ты хочешь стать Папой в своем уделе.
— Нет. Я хочу быть мечом Папы. И его щитом.
Шаг ближе.
— Фридрих не даст вам ни гроша. Он отберет последнее. А я даю. И буду давать. Тридцать процентов от всех доходов Вероны ежегодно. В обмен на одну подпись.
Иннокентий закрыл глаза. Он взвешивал.
С одной стороны — нарушение канонов, возвышение опасного человека, почти еретика.
С другой — победа в войне с Империей. Безопасность. Роскошь.
Выбор был очевиден. Для Синибальдо Фиески выбор всегда был очевиден.
Он открыл глаза.
— Тридцать процентов, — повторил он. — И двести тысяч сейчас.
— И голову делла Торре в подарок. В знак моей преданности.
Папа поморщился.
— Оставь голову себе. Мне нужно золото.
— Договорились.
Указать на стол в углу ризницы. Там уже лежал подготовленный пергамент. Чистый, но с печатью Веронской епархии. Рядом — чернильница и перо.
— Текст простой. «Мы, Иннокентий IV, властью, данной нам Богом, назначаем возлюбленного сына нашего Виктора Крида Пожизненным Викарием Ломбардии с правом меча и креста…» и так далее. Писари оформили все канонически верно. Нужна только подпись и перстень.
Папа подошел к столу. Прочитал текст. Быстро, по-диагонали. Юрист в нем оценил формулировки. Они были скользкими, но давали Виктору абсолютную власть.
— Ты далеко пойдешь, сын мой, — пробормотал он, макая перо в чернила. — Если дьявол не заберет тебя раньше.
— Мы с дьяволом старые знакомые. Он мне должен.
Скрип пера по пергаменту. Росчерк. Тяжелый удар перстнем-печаткой в расплавленный воск (свеча горела рядом).
Всё.
Закон кончился. Началась эра абсолютизма.
Иннокентий выпрямился. Теперь, когда сделка была совершена, он снова нацепил маску величия.
— Мы даруем тебе это бремя, Виктор. Неси его с достоинством. И помни: кому много дано, с того много и спросится.
— Я готов к отчетам, Ваше Святейшество.
— И золото… — Папа кивнул на сундуки. — Чтобы к закату оно было в моем обозе.
— Лично прослежу.
Выход из ризницы был триумфальным.
Свита Папы ждала с тревогой. Но когда они увидели лицо понтифика — спокойное, благостное — они выдохнули.
— Братья! — провозгласил Иннокентий, воздевая руки. — Дух Святой просветил нас! Мы узрели в сем муже, — жест в сторону Виктора, — истинного ревнителя веры! Его суровость — суть необходимость времени! Мы благословляем его деяния!
Клирики запели «Te Deum». Фальшиво, но громко.
Виктор склонил голову. Не низко, ровно настолько, чтобы это сошло за почтение, но не за унижение.
Внутри разливался холодный смех.
Благословение куплено. Бог утвердил бюджет.
Иннокентий простер руку для поцелуя перстня.
Пришлось коснуться губами холодного камня. Камень был безвкусен. Как и вся эта религия.
— Ступай с миром, — прошептал Папа, наклоняясь к уху. — И убей Фридриха, если сможешь. Я прощу тебе за это все грехи. Даже будущие.
— Я постараюсь, Святой Отец.
Процессия двинулась к выходу. Паланкин снова подняли. Спины монахов прогнулись. Теперь Папа казался еще тяжелее — ведь он увозил с собой груз золотых обещаний.
