Взгляд скользнул по рядам ополчения. «Веронская гвардия». Громкое название для вчерашних пахарей, кожевенников и подмастерьев, которых за месяц муштры научили держать пику и не гадить под себя по команде «К бою». Они стояли по колено в воде и грязи, дрожа от холода и ужаса. Их лица, серые в предрассветной мгле, напоминали маски мертвецов. Стук зубов был слышен даже сквозь вату тумана — мелкая, противная дробь, выбиваемая сотнями челюстей.

Страх. Он пах кисло. Смесью мокрой шерсть, немытых тел, плохого табака и аммиака. Кто-то уже не сдержался. Бывает. Мочевой пузырь — предатель, он сдает позиции первым, когда мозг рисует картины грядущей бойни.

Шаг замедлился у позиции первой линии. Молодой парень, совсем еще мальчишка, сжимал древко пики так, что костяшки пальцев побелели, грозя прорвать кожу. Его глаза, расширенные, остекленевшие, смотрели в белую мглу перед собой, пытаясь разглядеть там монстров.

Рука в черной перчатке легла на наплечник парня. Тяжело. Весомо. Не утешающе, а утверждающе. Мальчишка вздрогнул, едва не выронив оружие, и резко повернул голову. В его взгляде плескалась паника загнанного зверя. Но, увидев спокойное, равнодушное лицо Епископа, увидев глаза, в которых не было ни страха, ни жалости, а лишь холодная скука вечности, он замер.

— Дыши, — голос прозвучал тихо, но отчетливо, разрезая туман. — Если перестанешь дышать, умрешь еще до того, как они подойдут. Экономь силы. Они тебе понадобятся, чтобы вгонять железо в мясо.

Парень судорожно втянул воздух, кивнул. Хватка на древке чуть ослабла. Кровь вернулась к пальцам. Хорошо. Один винтик закреплен.

Путь продолжился вдоль линии фронта. Это была не прогулка. Это была инспекция механизма смерти. Каждая деталь должна быть на месте.

Вот они, «сюрпризы». Ямы-ловушки, вырытые под покровом ночи. Глубокие, по пояс, с заостренными кольями на дне, но сейчас главное не колья. Главное — вязкость. Сверху — тонкий настил из прутьев, присыпанный камышом и грязью. Выглядит как твердая кочка. Но стоит наступить копытом — и нога провалится, кость хрустнет, а всадник полетит инерционным снарядом вперед, прямо под удар пик.

Носок сапога слегка пнул край настила. Держится. Не идеально, но для одноразового использования сойдет. Леонардо перестраховался, добавив в грязь клейкую смесь смолы, чтобы настил не поплыл раньше времени. Умный мальчик. Слишком умный для этого века.

Чуть дальше, в зарослях высокого, пожухлого тростника, прятались расчеты метателей. Горшки с «Гневом Господним». Глиняные сосуды, начиненные смертью. Фитили пропитаны маслом, но пока не зажжены. Огонь в таком тумане будет виден за версту, выдаст позицию раньше времени.

Командир расчета, старый наемник с шрамом через всю щеку, кивнул, заметив фигуру в плаще. В его глазах не было страха, только деловитая сосредоточенность профессионала, которому заплатили за грязную работу.

— Порох сухой? — вопрос был лишним, но ритуальным.

— Как в заднице у Сатаны, Владыка. Вощеные пробки держат влагу.

— Ждать сигнала. Не чихать, не пердеть, не молиться вслух. Пока я не махну рукой — вы здесь просто кочки с дерьмом. А потом — вы станете богами грома. Усвоил?

— Так точно.

Удовлетворение. Приятное, холодное чувство, когда видишь, что хаос войны загнан в рамки плана. Конечно, план полетит к чертям после первого же удара меча — это закон Мерфи, работающий задолго до рождения самого Мерфи. Но подготовленная импровизация всегда лучше панического бегства.

Снова движение. Под ногами хлюпала вода. Холод пробирался сквозь кожу сапог, но тело давно привыкло игнорировать такие мелочи. Бывало и холоднее. В горах Норвегии, когда приходилось спать в сугробе, ожидая прохода ярла. Или в степях Скифии, где ветер сдирал кожу с лица. Это — всего лишь итальянская сырость. Неприятно, но не смертельно.

Желудок тихо заурчал, напоминая, что божественная сущность все же требует топлива. Рука нырнула в глубокий карман плаща и извлекла яблоко. Зеленое, крепкое, с блестящим боком. Трофей из разоренного сада Сан-Бонифачо.

Поднести ко рту. Вдохнуть аромат. Свежий, кисловатый запах яблока казался здесь чужеродным, диким среди вони гниющей растительности и потных тел.

ХРУСТ.

Звук укуса прозвучал в тишине подобно выстрелу. Сочный, громкий, жизутверждающий хруст. Сок брызнул на губы, кислый вкус взорвался на языке.

Солдаты, стоящие рядом, вздрогнули и повернули головы. Они увидели своего Епископа, своего полководца, стоящего посреди болота, в ожидании смертельной атаки лучшей кавалерии Европы… и он просто ел яблоко. Спокойно. Размеренно. С наслаждением.

Это ломало шаблоны. Если командир ест, значит, он не боится. Если он не боится, значит, он знает что-то, чего не знают они. Значит, есть надежда.

Плечи солдат начали распрямляться. Дрожь в коленях утихала. Психология толпы — простая вещь. Стаду нужен вожак, который не блеет. Вожак, который жует траву, глядя на волков, потому что знает: у него в рукаве припрятан дробовик.

— Вкусно, — констатация факта, брошенная в пространство. — В этом году хороший урожай. Жаль будет, если эти немецкие свиньи вытопчут сады. Придется их остановить здесь, в грязи. Чтобы яблоки остались целы.

По рядам пробежал смешок. Нервный, тихий, но это был смех. Лед ужаса треснул.

Взгляд устремился вперед, в молочную пелену. Туда, где начиналась твердая земля. Единственная дорога к Вероне. Узкое горлышко, зажатое между рекой и непроходимыми топями. Эццелино не идиот, он знает местность. Но он горд. Он пошлет фон Штарка проломить оборону таранным ударом, надеясь на мощь бронированных коней. Он думает, что ополчение разбежится от одного вида рыцарского клина.

Ошибка. Гордыня — мать всех ошибок.

Воспоминания нахлынули сами собой. Тевтобургский лес. Римские легионы, закованные в железо, марширующие по грязи под дождем. Варвары, легкие, быстрые, знающие каждую кочку. Варус, Варус, верни мне мои легионы… История любит спирали. Сегодня роль римлян играют немцы, а роль варваров — веронцы. Ирония судьбы.

Положить огрызок в карман. Мусорить не стоит. Потом можно будет скормить лошади. Если лошади выживут.

Земля дрогнула.

Сначала это было едва уловимое колебание. Рябь на поверхности грязной лужи у ног. Потом — звук. Низкий, глухой гул, идущий из-под земли. Не слышимый ушами, а ощущаемый диафрагмой.

Ритм.

Тум-тум. Тум-тум. Тум-тум.

Тысячи копыт, окованных сталью. Тысячи тонн живого веса и металла, движущихся в унисон. Сердцебиение войны.

Туман начал меняться. Он не рассеялся, но в нем появилось движение. Тени. Огромные, гротескные силуэты, выплывающие из белой мглы, словно корабли-призраки.

Сначала звуки труб. Резкие, пронзительные, надрывные. Они рвали тишину в клочья, возвещая о приходе смерти. Затем — лязг. Тысячи колец кольчуг, трущихся друг о друга. Стук мечей о щиты. Фырканье коней.

Вот они.

Авангард. «Железные головы». Цвет рыцарства Империи.

Они выплывали из тумана медленно, шагом. Фон Штарк берег силы коней для последнего рывка. Умно.

Первый ряд. Великаны на дестриэ — огромных боевых конях, тоже закованных в броню. Шлемы-топфхельмы с узкими прорезями для глаз, увенчанные рогами, крыльями, гербовыми фигурами. Щиты с черными орлами и красными львами. Копья, длинные, как корабельные мачты, устремлены в небо.

Красиво. Чертовски красиво. Эстетика уничтожения, отточенная веками. Смотреть на них — это как смотреть на лавину. Величественно и страшно.

Солдаты Вероны попятились. Инстинкт самосохранения кричал: «Беги!». Нога пикинера скользнула в грязи. Строй дрогнул.

Пора.

Виктор шагнул вперед, выходя за линию щитов. Один. В черном плаще, без шлема, с двуручным мечом на плече, который он держал небрежно, как лопату.

Он встал на кочку, возвышаясь над болотом. Мишень. Вызов.

Ветер, внезапно налетевший с реки, рванул полы плаща, открывая под ним простые, черненые латы без гербов.

— Ну что, гости дорогие! — голос, усиленный раскатистым эхом (или, возможно, маленькой акустической хитростью с положением гортани), прогремел над полем. — Вы пришли в мой дом без приглашения! Вы не вытерли ноги!