Нужно было подойти к краю парапета. Камень был ледяным, шершавым.

В руке — глиняная бутыль с «Северным Духом». Не кубок, не бокал — к черту эти условности. Здесь, наедине с вечностью, этикет не нужен.

Пробка вылетела с глухим чпоком.

Глоток.

Жидкость обожгла горло, но этот огонь был приятным. Он согревал изнутри, пока ветер вымораживал снаружи. Идеальный баланс.

Запрокинуть голову.

Небо было чистым. Ни облачка. Черный бархат, усыпанный алмазной пылью.

Они смотрели вниз. Те же самые звезды, что и тысячу лет назад. Те же самые, что светили над Вавилоном, когда жрецы вырезали сердца пленникам. Те же, что отражались в щитах легионеров Цезаря.

Орион. Кассиопея. Большая Медведица.

Для людей это ориентиры. Боги. Судьбы.

Для того, кто помнит, как менялись полюса, это просто раскаленные шары газа, висящие в пустоте. Им плевать на Верону. Им плевать на Гвельфов и Гибеллинов. Им плевать на Виктора Крида.

Смешно.

Люди строят соборы, чтобы дотянуться до неба. Они придумывают сложные ритуалы, надевают золотые шапки, жгут ладан. Они думают, что если будут громко петь, то Там, Наверху, их услышат.

Глупые, маленькие дети.

Никто не слушает.

Вселенная — это не добрый дедушка на облаке. Это холодный механизм, перемалывающий материю. И единственная свобода, которая у нас есть — это свобода бросить горсть песка в шестеренки. Или смазать их маслом, чтобы они крутились быстрее.

Усесться прямо на зубец стены, свесив ноги в бездну. Высота в пятьдесят локтей. Одно неловкое движение — и полет. Короткий, свистящий полет и мокрое пятно на брусчатке.

Страха не было. Было лишь равнодушие.

Тело бессмертно. Даже если разбиться в лепешку, оно соберется заново. Будет больно, чертовски больно, кости будут хрустеть, срастась, мясо будет нарастать на них, как тесто. Но смерть не придет. Она, костлявая сука, давно вычеркнула это имя из своих списков.

Или потеряла его.

Еще глоток.

Внизу, во дворе, прошел патруль. Маленькие черные точки, отбрасывающие длинные тени. Они шли строем, чеканя шаг. «Раз-два, раз-два».

Игрушечные солдатики.

Виктор Крид играл в эти игры столетиями. Менялись только декорации и костюмы. Сначала были бронзовые мечи и колесницы. Потом железные гладиусы и скутумы. Теперь стальные мечи и кольчуги. Завтра будут мушкеты. Послезавтра — что-то еще, более смертоносное.

А суть одна: один примат хочет забрать у другого примата еду, самку или красивый камень. И придумывает для этого красивые слова: «Честь», «Вера», «Родина».

Скука.

Вязкая, тяжелая скука, которая давит на плечи сильнее, чем любой доспех.

Зачем всё это? Зачем строить империю в Вероне?

Просто чтобы занять время. Чтобы не сойти с ума от бесконечности.

Это как строить замок из песка на берегу океана, зная, что прилив его смоет. Но ты строишь. Старательно, выкладываешь ракушки, копаешь рвы. Потому что больше делать нечего.

Взгляд упал на кусок угля, валяющийся в углу площадки. Видимо, дозорные грелись зимой у жаровни и обронили.

Поднять его. Черный, пачкающий пальцы.

Стена башни была белой, известняковой. Идеальный холст.

Встать. Подойти к камню.

Рука сама вывела первый иероглиф. Не латынь, не итальянский. Старый язык, язык островов, где сакура цветет на крови.

Хокку.

Форма, которая дисциплинирует мысль. Семнадцать слогов, чтобы выразить всю абсурдность бытия.

Уголь крошился, оставляя жирные черные следы на белом. Скрип грифеля по камню звучал как скрежет зубов.

Сталь режет мясо,

Вино смывает память.

Смеются звезды.

Отойти на шаг. Оценить.

Просто. Грубо. Но честно.

Сталь и вино — два инструмента, которыми Виктор перекраивает этот мир. А звезды смеются. Они видели всё это миллионы раз.

Усмешка.

Пусть смеются. У них нет водки. И у них нет Изабеллы с её горячими бедрами. У них есть только холодный свет и вакуум.

В этом смысле мы, копошащиеся в грязи смертные (и один условно бессмертный), богаче их. У нас есть вкус. У нас есть боль. У нас есть оргазм.

У нас есть жизнь. Пусть короткая, пусть грязная, но яркая.

Вернуться на край стены. Сделать еще один большой глоток, почти опустошив бутыль.

Алкоголь наконец-то начал действовать в полную силу. Мысли перестали быть колючими. Они потекли плавно, как река в низине.

Вспомнился Леонардо. Его горящие глаза, когда он показывал чертежи бомбарды. Он верит, что наука спасет мир.

Вспомнился Штарк. Он верит в силу и порядок.

Вспомнилась Изабелла. Она верит в наслаждение и власть.

У каждого своя вера. Свой костыль, чтобы не упасть в бездну отчаяния.

А у Виктора костыля нет. Он сам — бездна.

Ветер усилился, трепля полы камзола. Он пробирал до костей, но холод был приятен. Он напоминал, что тело всё еще чувствует. Что нервные окончания работают.

Интересно, что там, на севере?

Серебряный дракон.

Легенда, ожившая во льдах.

Может, это тоже скука? Может, дракон просто спит, потому что ему надоело жечь деревни и копить золото?

Мы с ним похожи, этот ящер и я. Два реликта. Два монстра, застрявшие в мире, который становится для нас слишком тесным.

Нужно будет навестить его. Не убивать. Просто поговорить.

«Эй, чешуйчатый. Как оно? Спина не болит от сырости? А у меня тут есть отличный самогон. Выпьем за вымирание видов?»

Идея показалась забавной. Рассмеяться в голос, пугая ночных птиц. Смех эхом отразился от стен замка.

Сумасшедший епископ на крыше, разговаривающий с воображаемым драконом.

Прекрасная картина. Босх бы оценил.

Внизу, во дворе, что-то изменилось.

Звук копыт. Не размеренный шаг патруля, а быстрый, сбивчивый галоп. Одна лошадь.

Всадник влетел в ворота, едва не сбив стражника. Спрыгнул на ходу, пошатнулся. Лошадь была в мыле, бока ходили ходуном.

Гонец.

Срочный. Особенно ночью.

Это всегда интересно.

Либо война, либо… что-то еще.

Наблюдать сверху, как маленькая фигурка жестикулирует, что-то объясняя начальнику караула. Тот указывает на башню. На свет в окне кабинета, которого там нет, а потом — выше. Сюда.

Они знают, где искать своего пастыря. Ближе к небу.

Ждать.

Слышать, как хлопают двери внизу. Как топот ног начинает подниматься по винтовой лестнице.

Триста ступеней. У парня собьется дыхание.

Можно успеть допить.

Последние капли «Духа» упали на язык. Горько-сладкое послевкусие.

Бутыль пуста.

Размахнуться и швырнуть её далеко, за стену. Она летела долго, кувыркаясь в воздухе, пока не разбилась где-то в переулке с тихим, жалобным звоном.

Кому-то повезет найти осколки, пахнущие счастьем.

Шаги за дверью. Тяжелое дыхание. Стук кулака по дереву.

— Войди, если есть чем дышать, — крикнуть, не оборачиваясь.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял не рыцарь, не солдат. Егерь. Одет в шкуры, пахнет хвоей, костром и старым потом. Лицо обветрено до красноты, глаза безумные. Он держался за косяк, пытаясь отдышаться.

— Монсеньор… — хрип. — Нашли… Мы нашли…

Повернуться медленно, опираясь спиной на зубец. Сложить руки на груди.

— Кого вы нашли, сын мой? Надеюсь, не совесть императора? Её искать бесполезно.

Егерь сделал шаг вперед, споткнулся, упал на одно колено. Он дрожал. Не от холода. От того, что видел.

Он сунул руку за пазуху своей меховой куртки. Движения были дергаными.

Вытащил сверток, замотанный в тряпку. Развернул.

На его ладони лежало что-то плоское, размером с десертную тарелку.

Оно не светилось само по себе, но оно ловило свет звезд и луны, усиливая его, отражая мертвенным, холодным серебром.

Чешуя.

Не рыбья. Не змеиная.

Она была толстой, как броня, но переливалась, как перламутр. По краям — острые, как бритва, зазубрины.

Внутри что-то ёкнуло. Древний инстинкт охотника.

Подойти. Взять предмет.

Он был теплым. Странно. Он был оторван от хозяина, но сохранял тепло. Словно внутри этой пластины всё еще текла жизнь.