Массивный дубовый стол, занимавший половину комнаты, был завален картами. Италия. Сапог, пинающий сам себя. Разрозненные лоскуты феодальных владений, герцогств, графств и вольных городов, каждый из которых мнил себя центром вселенной. Гвельфы, гибеллины, Папа, Император, местные тираны, бандитские бароны… Клубок змей, сплетенный в безумном оргазме взаимной ненависти. И этот клубок нужно было не распутать, нет. Его нужно было заставить кусать самого себя за хвост, пока Верона точит клинки.

Взгляд скользнул по карте Ломбардии. Пергамент был истёрт, местами прожжён свечой, испещрён пометками. Красные чернила — враги. Синие — потенциальные союзники. Чёрные — трупы. В последнее время чёрного становилось всё больше.

Джованни сидел напротив, похожий на большую, нахохлившуюся ворону в своей черной сутане. Глава канцелярии и магистр шепотов. Его пальцы, вечно испачканные чернилами, перебирали стопки донесений с ловкостью карточного шулера. Он не поднимал глаз, но чувствовал настроение своего господина по ритму дыхания и тяжести шагов.

— Докладывай, — голос прозвучал глухо, словно из-под земли. Усталость после «чуда» на площади давала о себе знать, но разум работал с холодной, кристаллической ясностью. Спать некогда. Пока Эццелино марширует, перо должно работать быстрее меча.

Джованни вытащил из стопки узкий свиток, запечатанный простым воском без герба.

— Мантуя, — прошелестел его голос. — Наш человек в свите маркиза доносит: они колеблются. Эццелино требует прохода войск и фуража. Маркиз боится отказать, но и пускать «Волков» в свой дом не хочет. Он отправил гонца в Феррару за советом.

— Перехватить гонца? — вопрос был риторическим.

— Уже. Гонец… исчез. Вместе с письмом. Но простого исчезновения мало, Ваше Преосвященство. Если гонец пропал, Маркиз подумает на разбойников и пошлет второго.

Пальцы забарабанили по столешнице. Дерево отозвалось глухим стуком. Нужно было изящное решение. Не просто устранение фигуры, а смена цвета на доске.

— Верните гонца. Частями.

Джованни поднял голову, бровь вопросительно изогнулась.

— Отрежьте ему голову. И руки. Положите в мешок с гербом Эццелино. И подбросьте к воротам замка Маркиза. Вложите в рот мертвеца записку… что-то вроде: «Так будет с каждым, кто сомневается в воле Имперского Викария».

— Жестоко. Маркиз придет в ярость.

— Именно. Страх — хороший мотиватор, но ярость — лучше. Оскорбленная гордость заставит его закрыть ворота перед Эццелино. Он не присоединится к нам открыто, он трус, но он станет костью в горле у Тирана. Задержит его на пару дней. А время сейчас дороже золота.

Джованни кивнул, делая пометку на полях. Перо скрипело, как коготь крысы по стеклу. Один росчерк — и судьба целого города изменена. Приятное чувство. Чувство кукловода.

— Дальше.

— Болонья. Студенты волнуются. Папские легаты давят на университет, требуют запретить изучение Аристотеля и арабских трактатов. Говорят, это ересь.

Усмешка исказила губы. Церковь всегда боялась знаний. Знание — это свет, а в темноте легче обчищать карманы паствы.

— Подогреть. Пусть наши агенты в университете распустят слух, что Рим хочет вообще закрыть факультет медицины и права, чтобы отправить всех студентов в монастыри. Раздайте деньги зачинщикам. Пусть устроят бунт. Погромы. Пусть бьют легатов. Нам нужно, чтобы Папа отвлекся на Болонью и забыл про Верону. Чем больше пожаров в его собственном доме, тем меньше он смотрит в окно на нас.

— Сделаем. Луиджи пишет из Парижа, что нашел несколько интересных трактатов по химии… тех, что мы искали. Греческий огонь. Вернее, его рецепты византийских беженцев.

— Пусть копирует и везет. Или крадет. Мне плевать. Главное — результат. Леонардо ждет эти формулы как манны небесной.

Карта Италии под пальцами казалась живой. Пульсирующей. Артерии дорог, вены рек. Где-то там, на востоке, огромная армада Эццелино ползла, как раковая опухоль, пожирая деревню за деревней. Прямое столкновение неизбежно, но можно ослабить зверя до драки. Выбить ему зубы, подрезать сухожилия.

— Что с «Тенью»? Что слышно в лагере самого Эццелино?

Джованни замялся. Это был плохой знак. Глава канцелярии не любил приносить дурные вести, зная, что гонцу иногда отрывают голову не только фигурально.

— У нас… потери. Трое агентов раскрыты. Их посадили на кол вчера утром. Эццелино параноик. Он чует измену носом. Он казнил собственного начальника разведки просто «на всякий случай».

— Умный ублюдок.

Это вызывало уважение. Достойный враг. Не жирная свинья Бертольдо, не трусливый граф Сан-Бонифачо. Хищник. Сражаться с таким будет интересно.

— Но есть и хорошая новость. У его главного кондотьера, немца фон Штарка, есть слабость.

— Мальчики?

— Карты. Он проигрался в пух и прах. Должен венецианцам астрономическую сумму. Боится, что Эццелино узнает и снимет с него шкуру.

Глаза сузились. Вот она. Трещина в броне. Маленькая, незаметная щель, в которую можно загнать кинжал по самую рукоять.

— Выкупи его долг.

— Весь? Это казна города за месяц!

— Выкупи. Через подставных лиц. Через наш банк. А потом… пришли ему векселя. С письмом. Скажи, что долг прощен. В обмен на одну маленькую услугу.

— Какую?

— Во время битвы… его фланг должен «случайно» отстать. Или завязнуть. Или получить ложный приказ к отступлению. Мне не нужно, чтобы он переходил на нашу сторону. Предателей никто не любит. Мне нужно, чтобы он просто опоздал. На полчаса. Этого хватит, чтобы наши пикинеры перемололи центр.

Джованни записал, качая головой. Он был мастером интриг, но масштаб цинизма Виктора иногда пугал даже его. Покупать армии не золотом, а чужими грехами — это было искусство.

— Теперь внутренние дела. Феодалы Вероны. Те, кто сегодня клялся мне в верности на площади.

— Они напуганы, Владыка. «Чудо» с огнем произвело впечатление. Но…

— Но?

— Граф делла Торре. Он был замечен шепчущимся с людьми Сан-Бонифачо. И его жена… она часто пишет письма брату в Падую.

Делла Торре. Старинный род. Гордые, спесивые, уверенные в своей неприкосновенности. Они думают, что их древняя кровь — это щит. Ошибка. Кровь у всех одного цвета, когда перерезаешь горло.

Взгляд упал на стоящий на краю стола графин с водой. Чистой, прозрачной. В ней отражалось пламя свечи.

— Мы не можем тронуть его открыто. Это вызовет панику среди знати. Нам нужны их мечи и их деньги. Пока что.

Мысль закружилась, как водоворот. Нужно устранить угрозу, но оставить руки чистыми. Сделать так, чтобы смерть выглядела как трагедия, а не как казнь.

— У графа есть сын? Молодой, горячий?

— Да. Алессандро. Девятнадцать лет. Дуэлянт, бабник, задира.

— Прекрасно. Завтра вечером… пусть кто-то из наших людей, скажем, в таверне «Пьяный монах», громко усомнится в добродетели его матери. Или сестры. Пусть скажет, что жена графа делла Торре слишком любезна с конюхами.

— Это приведет к дуэли.

— Конечно. И наш человек должен позволить себя убить. Но перед смертью… он должен «признаться», что слышал это от… скажем, от племянника графа Сан-Бонифачо.

Глаза Джованни расширились. Он понял.

— Вы хотите стравить два самых могущественных клана города?

— Я хочу, чтобы они были заняты кровной местью друг другу, а не заговорами против меня. Пусть режут друг друга в подворотнях. Пусть делла Торре думает, что Сан-Бонифачо оскорбил его честь. Это свяжет их ненавистью крепче цепей. А я… я выступлю миротворцем. Я буду скорбеть вместе с ними, призывать к миру… и наблюдать, как они ослабляют друг друга. Разделяй и властвуй, Джованни. Древний принцип, но он никогда не ржавеет.

Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была тяжелой, насыщенной ядом. План был составлен. Паутина сплетена. Каждая нить вела к чьей-то смерти или позору. И в центре сидел Епископ, держащий ножницы.

Рука потянулась к восковой печати. Красный воск капнул на пергамент, похожий на сгусток свежей крови. Тяжелый перстень вдавился в мягкую массу, оставляя оттиск дракона, кусающего свой хвост. Уроборос. Вечность. Цикл насилия, который никогда не заканчивается.