Идеальное тело. Тюрьма, из которой нет побега.

Свечи в канделябрах дрогнули. Пламя пригнулось, словно испугавшись чего-то невидимого.

В комнате кто-то был.

Слух не уловил ни звука. Ни скрипа половицы, ни шелеста одежды, ни даже дыхания. Но кожа — этот древний радар, отточенный тысячелетиями выживания в джунглях, пустынях и дворцах — почувствовала присутствие. Чужой взгляд. Холодный, оценивающий, лишенный эмоций.

Запах. Едва уловимый. Не европейский.

Смесь сандала, гашиша и старой крови, въевшейся в кожу.

Восток.

Не оборачиваться. Продолжать смотреть в зеркало, но фокус внимания сместился. Теперь отражение служило не для самолюбования, а для наблюдения за тем, что происходит за спиной.

Там, в самом темном углу, где тени сплетались в клубок, этот клубок стал плотнее. Отделился от стены.

Фигура. Невысокая, закутанная в серое, почти сливающееся с камнем. Лица не видно. Только глаза — узкие щели, в которых отражался блеск свечей.

— Ты пришел тихо, — произнести это спокойно, не повышая голоса, делая глоток вина. — Как кошка, которая хочет украсть сливки. Или как смерть, которая думает, что она здесь хозяйка.

Фигура не шелохнулась.

— Смерть не бывает гостьей, Виктор Крид. Она всегда дома.

Голос был сухим, шуршащим, как песок в пустыне. Акцент — сирийский, гортанный.

Медленно развернуться.

Гость стоял в пяти шагах. В его руках не было оружия. Пока. Но само его положение — расслабленное, текучее — говорило о том, что он сам и есть оружие.

— Рашид ад-Дин Синан мертв уже полвека, — констатация факта. — Кто ты? Его тень? Или новый Старец, спустившийся с Горы, чтобы посмотреть на западных варваров?

Человек в сером сделал шаг вперед. Свет упал на его руки. Старые, жилистые, покрытые вязью татуировок.

— Имена не важны. Важна цель. Я слышал о человеке, который называет себя бессмертным. О человеке, который меняет королей как перчатки. Мои братья в Аламуте обеспокоены.

— Чем? Тем, что я отбираю у них хлеб?

— Тем, что ты нарушаешь равновесие. Ты слишком громок. Истинная власть любит тишину.

Усмешка.

— Тишину любят мертвые. Я люблю музыку. Грохот пушек, звон монет, крики толпы. Это симфония жизни, старик.

Поставить кубок на стол. Демонстративно убрать руки от пояса, где висел кинжал Императора. Открыться.

— Зачем ты здесь? Убить меня? У тебя есть заказ? Венеция? Рим?

— Заказа нет. Пока. Есть любопытство. Говорят, тебя нельзя убить. Я пришел проверить, правда ли это. Или это просто фокус с зеркалами и подставными двойниками.

Старец двигался быстро. Нечеловечески быстро.

В одно мгновение он был в пяти шагах, в следующее — уже рядом. В его руке, возникшей из рукава словно змея, сверкнул крис — изогнутый кинжал с волнистым лезвием.

Не защищаться. Не уклоняться.

Смотреть ему в глаза.

Позволить этому случиться.

Удар был профессиональным. Не в сердце (там могут быть кольчуга или ребра). По горлу.

Лезвие рассекло кожу, мышцы, трахею и артерии одним плавным, хирургически точным движением. От уха до уха.

Горячая волна хлестнула на грудь, заливая сорочку.

Звук — влажный, булькающий хрип. Воздух выходил не через рот, а через новый, улыбающийся рот на шее.

Ноги подкосились? Нет. Воля удержала тело вертикально.

Старец отскочил назад, ожидая падения. Ожидая агонии. Ожидая страха в глазах жертвы.

В его глазах читалось удовлетворение. Дело сделано. Легенда оказалась пустышкой. Просто еще один наглый европеец, захлебнувшийся собственной кровью.

Стоять.

Чувствовать, как жизнь вытекает толчками. Сердце паникует, пытаясь качать пустоту. Мозг начинает испытывать кислородное голодание. Темнота подступает к краям зрения.

Но это не конец. Это перезагрузка.

Поднять руку. Медленно. Пальцы окрашены в алый.

Коснуться раны.

Боль была адской. Острой, как ожог. Но за ней пришел зуд. Знакомый, сводящий с ума зуд регенерации.

Клетки, помнящие свою задачу миллионы лет, начали бешеную работу. Кровь свернулась, превращаясь в черную корку. Мышцы дернулись, стягиваясь, как живые черви. Сосуды срастались.

Смотреть на Старца.

Его глаза расширились. Удовлетворение сменилось непониманием. Потом — ужасом. Он видел многое. Он убивал сотни раз. Но он никогда не видел, чтобы мертвец стоял и смотрел на него с скучающим выражением лица.

Он попятился. Кинжал в его руке дрогнул.

Попытаться сказать. Голос сначала был лишь бульканьем.

— Кххх… Гхх…

Связки срослись.

— … плохой угол, — голос был хриплым, низким, словно скрежет камней. — Ты задел голосовые связки. Нужно было резать глубже. До позвоночника. Чтобы голову отделить. Хотя… и это бы не помогло. Просто заняло бы больше времени.

Взять салфетку со стола. Вытереть кровь с подбородка. Сорочку уже не спасти. Жаль. Хороший лен.

Рана на шее закрылась. Осталась лишь тонкая розовая полоска, которая бледнела на глазах.

— Аллах… — прошептал ассасин. Он выронил кинжал. Звон стали об пол прозвучал как капитуляция здравого смысла. — Ты… джинн? Ифрит?

— Я хуже. Я бюрократ, которого нельзя уволить.

Шагнуть к нему. Старец не бежал. Он был парализован крушением своей картины мира. В его мире смерть была абсолютом. Финальной точкой. Если смерть не работает, значит, все, во что он верил — ложь.

— Ты пришел из Аламута, — говорить тихо, подходя вплотную. — Из Орлиного Гнезда. Ты веришь, что твой сад с гуриями и гашишем — это рай. Что убивая неверных, ты попадаешь туда.

Взять его за подбородок. Жестко. Заставить смотреть в глаза.

— Нет никакого сада, старик. Есть только химия мозга. Твой Хасан ибн Саббах был великим обманщиком. Он накачивал вас наркотиками и показывал красивых девок. А я… я показываю тебе реальность.

Отпустить его.

Подойти к столу. Налить вина во второй кубок.

— Выпей. Руки дрожат.

Ассасин стоял неподвижно. Он смотрел на шею Виктора, где уже не было даже шрама.

— Что ты такое? — спросил он снова. Теперь в его голосе был не страх, а благоговение. Религиозный трепет. Он искал божество, и, кажется, нашел его. Страшное, кровавое, но реальное.

— Я — будущее. Я — прогресс. Я — то, что придет на смену вашим сказкам.

Вернуться в кресло. Сесть. Теперь, в окровавленной сорочке, с бокалом вина, поза была царственной.

— Подними кинжал.

Старец подчинился. Движения его были механическими.

— А теперь слушай. Твой Орден умирает. Монголы идут с Востока. Хулагу-хан уже седлает коней. Через пять лет, может, через шесть, они сметут Аламут. Они разрушат ваши замки, сожгут ваши библиотеки и перебьют вас как котят. Твои кинжалы бессильны против орды.

Ассасин вздрогнул. Он знал про монголов. Слухи доходили. Тень с Востока уже накрывала Персию.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел их. Я знаю, как падают империи. Но я могу дать тебе шанс. Не спасти стены, но спасти суть.

Наклониться вперед.

— Мне не нужны фанатики, которые прыгают со скалы по приказу. Мне нужны профессионалы.

— Что ты предлагаешь?

— Службу. Не за рай в небесах, а за власть на земле. Вы станете моими глазами и ушами. Моей тенью. Вы будете убирать тех, кого я не могу казнить публично. Тихо. Без следов.

— Мы не наемники. Мы служим Истине.

— Какая к черту Истина? — рявкнуть, ударив ладонью по столу. — Истина в том, что ты только что перерезал мне глотку, а я пью вино! Истина в том, что мир меняется.

Встать. Подойти к секретеру. Открыть ящик.

Достать небольшой флакон. Стекло толстое, мутное.

— Твои люди используют аконит и змеиный яд. Это прошлый век. Жертва мучается, кричит, выдает себя.

Бросить флакон ассасину. Тот поймал его на лету.

— Цианид. Дистиллят из косточек горького миндаля, доведенный до совершенства. Одна капля в вино. Смерть мгновенная. Похоже на удар сердца. Никакой пены, никаких судорог. Чистая работа.

Глаза старика загорелись. Профессиональный интерес пробился сквозь шок.