— А еще… — достать чертеж. — Арбалеты с оптикой. Линзы, которые позволяют видеть цель за триста шагов. Бомбы, которые взрываются от касания.

— Ты дашь нам это? — спросил Старец.

— Я дам вам знания. Я дам вам убежище. Здесь, в Альпах, есть места, куда не доберутся монголы. Я построю вам новый Аламут. Но взамен…

Подойти к нему вплотную. Нависнуть.

— Взамен Орден принадлежит мне. Вы больше не слушаете голоса в голове. Вы слушаете меня. Я — ваш Имам. Я — ваш Пророк. Я — ваш Рай и ваш Ад.

Старец молчал минуту. В его голове рушились вековые устои и строились новые.

Посмотрел на флакон в руке. Потом на шею Виктора. Потом на кинжал.

И понял. Перед ним сила, с которой нельзя спорить. Сила, которая переживет всё. Служить ей — значит причаститься к вечности.

Медленно, торжественно Старец опустился на одно колено.

Положил крис на пол перед ногами Виктора.

Склонил голову, обнажая шею.

— Хашашины служат тому, кто держит ключи от жизни и смерти, — произнес он тихо. — Приказывай, Владыка.

Усмешка.

Победа.

Не грубая, как с Фридрихом. Не купленная, как с Папой.

Мистическая. Абсолютная.

Теперь у Вероны есть не только армия и инквизиция. У неё есть длинные руки, способные дотянуться до любой глотки в мире.

— Встань, — голос спокойный. — Имя тебе — Тень. Первое задание. В Венеции есть Совет Десяти. Слишком много болтунов. Мне нужно, чтобы трое из них… заболели. Скоропостижно.

— Имена?

— Штарк передаст список. И забери это, — кивок на окровавленную сорочку, которую нужно было снять и бросить ему. — Сожги. И никому не говори, что видел мою кровь. Для всех остальных я — человек. Просто очень удачливый.

— Как прикажешь.

Старец поднялся. Он спрятал флакон и кинжал в складках одежды. Поклонился — глубоко, почтительно. И отступил назад, в тень.

Через секунду его не стало. Словно растворился в воздухе. Только портьера слегка качнулась.

Мастера. Настоящие мастера.

Остаться одному. Голым по пояс. Грудь в засохшей крови.

Подойти к кувшину с водой. Смыть красные разводы. Вода стала розовой в тазу.

Смотреть на свое тело.

Оно — инструмент. Оно — доказательство. Оно — ловушка.

Сегодня оно сработало как аргумент в теологическом споре.

Ассасины куплены. Не золотом. Чудом.

Самым дешевым чудом в арсенале бессмертного — просто не сдохнуть вовремя.

Налить еще вина.

Выйти на балкон.

Ночь была тихой. Звезды смотрели равнодушно.

Где-то там, в темноте, уже бежали гонцы с новыми приказами. Где-то там, на востоке, Тень скользила к Венеции, сжимая в руке флакон с цианидом.

Всё идет по плану.

Италия ложится под ноги, как покорная шлюха.

Но почему же так тоскливо?

Почему каждый новый триумф лишь увеличивает пустоту внутри?

Взгляд на север. На горы.

Дракон.

Может, он поймет?

Может, беседа с существом, которое помнит мир до людей, разгонит эту черную меланхолию?

Ассасины, императоры, папы… все это пыль.

Нужно что-то большее.

Нужно напиться. По-настоящему. До галлюцинаций. До того момента, когда память начнет показывать не только войны, но и лица тех, кого любил.

Вернуться в комнату.

Достать из тайника за панелью особую бутыль. Не «Слезу Одина».

Настойку на полыни, белладонне и еще паре трав, названия которых забыты людьми.

«Зеленая Фея» древности.

Откупорить. Запах горький, ядовитый.

Сегодня я буду пить с призраками.

А завтра… завтра мы пойдем будить дракона.

Винтовая лестница на вершину самой высокой башни Палаццо делла Раджоне казалась бесконечной спиралью, уходящей не в небо, а прямиком в глотку безумия. Триста ступеней стертого камня. Каждый шаг отдавался в коленях глухой вибрацией, но это была приятная усталость. Она напоминала, что тело, несмотря на все свои аномалии, остается материальным.

Тяжелая дверь, обитая ржавым железом, поддалась с натужным стоном петель. Удар ветра в лицо был подобен пощечине. Холодный, пронзительный ночной воздух, пахнущий не городскими помоями, а озоном и близкой грозой.

Здесь, на высоте птичьего полета, Верона внизу казалась просто горстью тлеющих углей. Редкие факелы, отсветы в окнах — жалкие попытки людей отогнать тьму. Тьма всегда побеждает. Она терпеливее.

Подойти к зубчатому краю парапета. Камень был ледяным, шершавым, покрытым мхом.

В руке зажата пузатая бутыль из толстого, мутного стекла. Никаких этикеток. Никаких акцизных марок. Только выцарапанный на стекле череп.

Внутри плескалась не «Слеза Одина». Это пойло было для солдат и кардиналов. Внутри была «Зеленая Вдова». Личный эксперимент. Спирт тройной перегонки, настоянный на альпийской полыни, белладонне, спорынье и грибах, которые северные шаманы ели перед тем, как идти резать врагов голыми руками.

Смертельная доза для любого человека. Для бессмертного — билет в первый ряд театра теней.

Зубы выдернули пробку.

Резкий, травянистый запах ударил в ноздри, заставляя глаза слезиться. Запах горечи, яда и запретных знаний.

Никаких кубков. Посредники здесь не нужны.

Горлышко прижалось к губам.

Глоток.

Жидкость не потекла — она прожгла путь внутрь. Словно глоток расплавленного свинца. Горло спазмировало, желудок сжался в тугой узел, пытаясь исторгнуть отраву, но воля подавила рефлекс.

Внутри взорвалась сверхновая.

Жар мгновенно разошелся по венам, достигая кончиков пальцев и корней волос. Сердце сбилось с ритма, пропустило удар, потом забилось с бешенной скоростью — тук-тук-тук-тук — пытаясь прокачать отравленную кровь и очистить систему.

Поздно. Химия уже ударила в мозг.

Мир дрогнул.

Звездное небо над головой перестало быть плоским куполом. Оно обрело глубину. Звезды начали вращаться, оставляя за собой светящиеся шлейфы, сплетаясь в сложные геометрические узоры. Мандалы света. Паутина мироздания.

Звуки города внизу исчезли. Остался только гул ветра, который вдруг заговорил тысячей голосов. Шепот, крики, стоны, смех.

— Виктор… — шелестело справа.

— Убийца… — шипело слева.

— Спаси… — молило прямо перед лицом.

Второй глоток. Больше. Глубже.

Ноги ослабли. Пришлось сползти по стене вниз, сесть прямо на холодные плиты, привалившись спиной к зубцу.

Камень под спиной стал мягким, податливым, словно плоть.

Реальность треснула, как переспелый арбуз, и из трещины потекли воспоминания. Не те, прилизанные, что хранятся на поверхности памяти. А те, что лежат на дне, покрытые илом забвения.

…Запах гари. Не веронской. Другой. Сладковатый запах горящего кедра и человеческого жира.

Лето. Жаркое, удушливое лето Анатолии.

Стены Трои. Не легендарные, белые, а черные от копоти, пробитые таранами.

В руке — бронзовый ксифос, зазубренный, скользкий от крови. Рука дрожит от перенапряжения.

Вокруг крики. Женский визг, от которого стынет кровь.

Она бежит навстречу. Не Елена…

Андромаха? Нет. Имя стерлось. Остались только глаза. Огромные, черные, полные животного ужаса. Она прижимает к груди сверток. Ребенка.

— Помоги! — кричит она на диалекте, который мертв уже две тысячи лет.

Рывок к ней. Попытка закрыть собой.

Свист.

Греческая стрела с черным оперением входит ей в шею. Влажный, чавкающий звук удара металла о плоть.

Кровь брызжет фонтаном. Горячая, соленая. Она заливает лицо, слепит глаза.

Она падает. Сверток выпадает из рук.

Младенец не плачет. Он уже мертв.

А ты стоишь. Бессмертный воин. И ничего не можешь сделать. Просто смотришь, как жизнь уходит из её глаз, сменяясь стеклянной пустотой.

Горечь. На языке вкус пепла и меди.

— АААААА!!! — крик вырвался из горла, разрывая ночную тишину Вероны.

Это был не крик боли. Это был рев зверя, попавшего в капкан времени.

Рука судорожно сжала бутыль.

Третий глоток. До дна.

Пусть горит. Пусть сгорит всё к чертям.

Видение сменилось.