— На, Алексей, — он протянул мне инструмент. — Пой, раз обещал. Мы, Гаранины, всегда слово держим.
Я принял гитару, коснулся пальцами струн и на секунду завис, лихорадочно соображая, что же такого исполнить. В голове лежал пласт из тысяч треков, но, как говорится, нужно было не спалить контору. Пришлось экстренно напрячь мозги, чтобы в тексте ненароком не выскочили какие-нибудь «айфоны», «вай-фаи» или прочие словечки из двадцать первого века.
Вы думаете, это так просто? Как бы не так! Тут даже песни из восьмидесятых далеко не все можно исполнять, так как по смыслу и словам они совершенно не подходят для этого времени. А я вообще-то попаданец из будущего. Вот то-то и оно.
И тут мне на ум пришла гениальная идея. Я решил спеть им вещь из старого кинофильма, который тут ещё даже не то что не вышел на экраны, а вовсе пока не снят. Но с Новым годом этот фильм будет неразрывно связан следующие несколько десятилетий. Вы, наверное, уже догадались, что я про «Иронию судьбы», а не про что-то абстрактное. Сама песня Таривердиева на стихи Аронова уже была написана, но всесоюзную популярность она обретёт только через пять лет.
Я поправил гриф, прижал лады и тихонечко, с мягким перебором запел:
На Тихорецкую состав отправится,
Вагончик тронется, перрон останется.
Стена кирпичная, часы вокзальные,
Платочки белые, глаза печальные…
Когда я взял последний аккорд, в комнате повисла гробовая тишина. Я поднял глаза и обалдел: у всех женщин за столом почему-то синхронно заблестели глаза. И уж поверьте, совсем не от выпитого «Ркацители». Мелодия и эти простые строчки пробили их души насквозь.
— Ну, Лёха… Ну, партизан! — восхищённо выдохнул слегка поддатый батя, качая головой. — И почему ты от нас такой талант скрывал?
Мама тут же строго осадила отца, шикнув на него, а потом повернулась ко мне и совершенно мягким, едва дрожащим голосом попросила:
— Лёшенька… Спой, пожалуйста, ещё что-нибудь. Так, чтобы душа сначала развернулась, а потом обратно свернулась.
Это был прям вызов. Я задумался, перебирая варианты, и решился на отчаянный шаг. Заиграл красивый, медленный ритм, и полетел над праздничным столом знаменитый мотив Михаила Круга. Правда, строчку про Бога мне пришлось оперативно перекроить на ходу, так сказать, под советскую реальность.
Я закрою глаза, я забуду обиды,
Я прощу даже то, что не стоит прощать.
Приходите в мой дом, мои двери открыты,
Буду песни вам петь и вином угощать…
Все как-то одновременно притихли. Никто даже и не пытался подпевать. Народ просто слушал слова песни, а я даже не думал останавливаться, краем глаза наблюдая за реакцией мамы. Она сидела с открытым ртом и нервно мяла кухонное полотенце.
Я закрою глаза, я обиды забуду,
Я прощу всё, что можно, и всё, что нельзя.
Но другим никогда, знаю точно, не буду,
Если что-то не так, вы простите меня.
Закончив играть, я положил гитару на колени и поднял глаза.
Что тут началось! Едва стихли аккорды, как все сидевшие за столом взорвались такими аплодисментами, что, думал, штукатурка с потолка посыплется. Хлопали, не жалея ладоней. Мама смотрела на меня с такой нескрываемой гордостью, что на её лице прямо читалось: «Видали, какой у меня сын? Завидуйте!»
А Танька, окончательно потеряв всякое стеснение перед родителями, нежно прижалась своим плечом ко мне.
— А ну-ка Алексей, повтори на бис! — зычно потребовал растроганный дядя Володя.
Но тут его дружно осадили все женщины разом. До Нового года оставались считаные минуты, на экране телевизора как раз появились кремлёвские куранты, а шампанское ещё даже не открыли!
— Это мы сейчас быстро, один момент дамы! — рассмеялся дядя Володя.
Он ловко перехватил бутылку, и пробка с гулким хлопком ушла в потолок. Мишкин отец принялся споро разливать пенящийся напиток по бокалам, не обделяя никого из женщин и даже нас, старшеклассников. Только моей младшей сестрёнке Ирке мама налила полный стакан вишнёвого компота, безапелляционно заверив, что это в сто раз вкуснее и полезнее какого-то там шампанского.
Все замерли с бокалами в руках, глядя в голубой экран. И тут вместо привычной заставки в кадре неожиданно появился Леонид Ильич Брежнев — Генеральный секретарь ЦК КПСС собственной персоной. Я невольно всмотрелся в экран.
В моём времени я видел его уже совсем другим: тяжёлым, заметно постаревшим, с той самой знаменитой бровастой физиономией, которую невозможно было ни с кем спутать. А здесь перед нами был ещё относительно молодой, бодрый человек.
Он сидел в своём рабочем кабинете и с выражением читал обращение к советскому народу. Я даже невольно удивился: вот оно, оказывается, как всё было.
За столом воцарилась полная тишина. Даже мужики перестали разговаривать и замерли с поднятыми бокалами.
— Погляди-ка, сам Леонид Ильич поздравляет, — вполголоса заметил дядя Игорь, поправляя очки.
— Слушайте, а ведь это впервые так, да? — негромко спросила тётя Наташа, Мишкина мать. — Ну чтобы вот так, по телевизору, сам руководитель страны всю страну с Новым годом поздравлял?
— Да тише вы, дайте послушать, — шикнула на болтунов бабушка, не отрывая взгляда от экрана.
Брежнев тем временем говорил о прошедшем годе, об успехах советского народа и о задачах, которые предстояло решать в новой, девятой пятилетке.
Я слушал его вполуха. Не потому, что было неинтересно. Просто сама мысль, что я сейчас сижу за праздничным столом в 1970 году и смотрю первый в истории советского телевидения новогодний эфир с Брежневым, казалась совершенно нереальной.
Едва он закончил, изображение сменилось кадрами Кремля и Красной площади.
До полуночи оставались считаные секунды, а дальше пошёл отсчёт курантов.
Три… Два… Один!
По комнате разом, заглушая телевизор, прогремело дружное и оглушительное:
— С Новым годом товарищи! Ура-а-а!
Все повскакали со своих мест. Зазвенел хрусталь. За столом началась весёлая новогодняя кутерьма: мужики крепко, по-медвежьи обнимались и хлопали друг друга по спинам, женщины троекратно целовались в щёки, осыпая друг друга пожеланиями счастья, а Ирка радостно дула в какую-то бумажную дуделку.
Я повернулся к Таньке. Глаза её сияли, а на губах играла счастливая улыбка. Она первая чокнулась со мной своим бокалом, и мы, не сговариваясь, сделали по первому глотку. Под шум общего веселья я незаметно перехватил её ладошку под столом — Танька не отстранилась, лишь крепче и доверчивее сжала мои пальцы.
На экране Спасская башня сменилась кадрами праздничной Москвы, зазвучали торжественные фанфары, и в эфире начался долгожданный «Голубой огонёк» — главное развлечение всей страны в эту ночь. Из динамика полилась задорная музыка, замелькали улыбающиеся лица советских артистов, космонавтов и передовиков производства, сидевших за столиками с серпантином. 1971 год официально вступил в свои права, а впереди нас ждала целая новогодняя ночь, полная ожиданий сказочных чудес.
На экране телевизора тем временем шёл новогодний концерт. Никаких привычных ведущих — только артисты и знаменитости за праздничными столиками, украшенными серпантином, мишурой и бокалами шампанского.
Сначала Дмитрий Гнатюк задорно спел «Маритану», потом на экране появились акробаты, закрутились гимнасты, а следом какой-то ловкий жонглёр принялся подбрасывать в воздух шары. Кукольный театр так рассмешил Ирку, что она чуть ли не сползла под стол от хохота.
Взрослые тем временем не отставали от телевизионной программы и успели ещё пару раз поднять бокалы за наступивший год.
Наконец после выступления Эдиты Пьехи, которую наша бабушка особенно любила, камера сменила план, и на экране появился Муслим Магомаев.
— Ох, какой красавец… — выдохнула тётя Валя, прижав ладонь к груди. — Полин, ты только посмотри, какой мужчина!
— Эка невидаль, — фыркнул дядя Игорь и бросил на жену ревнивый взгляд.
