— Вызывали, Николай Степанович? — вежливо спросил я, сначала постучавшись, а затем осторожно заглянув в приоткрытую дверь.

Директор сидел за массивным столом под портретом Брежнева и выглядел, мягко говоря, неважно. Его обычно гладко выбритое лицо казалось землисто-серым, воротничок сорочки был нервно расстёгнут, а в воздухе густо пахло корвалолом. Одной рукой Николай Степанович судорожно сжимал стакан с мутной водой, а вторая заметно подрагивала, когда он начал убирать в ящик стола алюминиевую банку с валидолом. Сердечко у мужика явно пошаливало, и пятничный инцидент окончательно подкосил его здоровье. Он тяжело, со свистом выдохнул, поставил стакан и уставился на меня затравленным взглядом.

— Заходи, Гаранин, заходи… — глухо произнёс он, промокнув платком капли пота на лысине, хотя в кабинете было довольно прохладно. — Ты присаживайся. Разговор у нас… деликатный. Алексей, ты пойми меня правильно. Я тридцать лет в народном образовании. Школа у нас образцовая, на хорошем счету в Гороно. И тут такое… Прямо с праздничного концерта тебя увозят! Сверху мне уже сто раз звонили, требуют подробностей, а я им что могу ответить? Не знаю, мол, ничего, мне не докладывали? Вот то-то и оно, — хлопнул он негромко ладонью о стол. — Вот скажи мне как коммунисту, Алексей… Чего они тебя забрали? Может, ты что натворил, а мы не знаем? Мы ж не звери какие, если надо — напишем тебе достойную характеристику, тем более ты не самый проблемный ученик в школе. Чего они от тебя хотели-то? Расскажи мне, и вместе подумаем, как быть дальше. Всё же у меня житейского опыта побольше, чем у тебя!

Он подался чуть вперёд, вдумчиво заглядывая мне в глаза и ожидая ответа.

Я цинично хмыкнул про себя, глядя на этого побитого нервами мужичка, и мне даже стало его жалко. Хотя не скрою, первой мыслью было провернуть с ним ту же схему, что и со Светланой, — и стребовать с него за информацию что-нибудь. Но, взглянув на его бледное, осунувшееся лицо и синюшные губы, я тут же отбросил эту идею. Торговаться с пожилым, искренне желающим мне добра человеком, которого вот-вот хватит инфаркт на рабочем месте, было бы последним свинством. Не в моих это правилах.

— Николай Степанович, вы только не волнуйтесь так, — максимально спокойно произнёс я, добродушно улыбнувшись. — Честное комсомольское, вам, вашей работе и тем более репутации школы ничего не угрожает.

— Лично к вам там вообще нет никаких вопросов, — сказал я усевшись на стул прямо напротив него, хотя он не давал мне разрешения садиться. — Всё дело в Игоре и его папаше, — спокойно продолжил я, глядя на замученного лекарствами человека. — Следователь очень попросил меня не афишировать эту некрасивую историю, а лучше всего и вовсе забыть о ней. Там, на самом «верху», приняли решение весь этот скандал с делегацией из ГДР спустить на тормозах. Вроде и было, да жизнь продолжается, а кто, как говорится, старое помянет — тому… Ну, вы сами понимаете. Рассказываю вам, Николай Степанович, всё честно, как на духу. Поэтому дам вам совет: не волнуйтесь вы так, а то на вас, право слово, лица нет.

Директор задумчиво почесал лысину, а потом, взяв стакан, опрокинул его в рот, словно там была не обычная вода, а что-то покрепче.

— Значит, говоришь… спустили на тормозах? — сипло переспросил он уже более спокойным голосом, и было очевидно, что давивший на него груз ответственности вмиг исчез. — Алексей, ты ничего не путаешь? Комитет… и спустить всё на тормозах? Разве такое может быть?

— Ничего я не путаю. Там, как я понял, поступил звонок откуда-то с самого высокого уровня, возможно даже из ЦК. Точно утверждать не берусь, но именно такое впечатление у меня осталось после разговора со следователем. Так что вы тоже, как бы это выразиться поинтеллигентнее, особо не распространяйтесь о том, что я вам рассказал. Не знаю, так ли важна эта информация, но, во избежание неприятностей… — улыбнувшись, я почесал подбородок.

Он со свистом выдохнул — словно сдувшийся воздушный шарик. Поставил стакан на стол и откинулся на спинку стула, прижимая ладонь к груди — туда, где ещё недавно бешено колотилось его больное сердце. По всей видимости, наконец-то валидол начал действовать, щедро подкреплённый такими хорошими новостями.

— Вот ведь… Пронесло, — хмыкнул Николай Степанович, и на его сером лице впервые появилась вымученная улыбка. — Ну вот и здорово. А то ведь я, Алексей, грешным делом подумал, что всё… Конец моей педагогической карьере. Из-за одного оболтуса всю школу бы наказали. В РОНО ведь тоже сидят те ещё людишки. Чтобы прикрыть собственные места — всё на нас спихнут, лишь бы их самих это не коснулось. Представляешь? Вот такие дела.

Он потянулся в карман за платком, протёр в очередной раз свою лысину, а потом посмотрел на меня с глубокой благодарностью — как на человека, принёсшего самые добрые вести.

— Ладно, Гаранин, — спустя миг сказал он уже более официальным тоном, — объявляю тебе устную благодарность. А теперь иди на урок, не дело это — торчать у меня в кабинете.

— Как завещал великий Ленин, — начал он, а я продолжил: — «Учиться, учиться и учиться».

— Вот именно! — теперь рассмеялись мы вместе. — Так что давай Алексей, дуй в класс. И вот ещё что… Если вдруг помощь какая будет нужна — обращайся. Чем смогу, так сказать, помогу.

Попрощавшись с директором, я поспешил обратно на урок географии. Скоро, по моим ощущениям, должен был прозвучать звонок на перемену, а все мои принадлежности остались там.

Я успел зайти в класс как раз вовремя. Едва переступил порог и сел за парту, как через минуту по школьному коридору разнёсся звонок на перемену.

Мария Евгеньевна закрыла классный журнал. Я быстро сгрёб с парты свои пожитки, побросал их в сумку и направился к выходу.

Спустившись на первый этаж, я заметил в бурлящем потоке школьников знакомую фигурку. Это была Зоя Мартынюк — моя заместительница по комсомольской линии. Девчонка очень ответственная, правильная и, в отличие от меня, прожжённого циника, искренне верившая в идеалы коммунизма.

Я прибавил шаг и аккуратно перехватил её за локоть возле питьевого фонтанчика.

— Зой, привет. Дело есть.

— О, привет, Алексей! А я-то думала, что больше тебя не увижу… Да ладно, шучу, — улыбнулась она. — Я ещё в пятницу точно знала, что ты дома и у тебя всё в порядке. Мне Лена Лосева звонила.

— Слушай, Зой, — перебил её я, — организуй сегодня сразу после уроков наш актив в комсомольской комнате. Собери всех, кого сможешь. Разговор будет важный — хочу расставить новые ориентиры по комсомольской работе.

Девушка нахмурила лоб, пытаясь понять причину такой моей внезапной активности, но дисциплина взяла верх. Она согласно кивнула:

— Хорошо, Алексей. Я всех предупрежу. В три часа в кабинете, идёт?

— Идёт, — улыбнулся я, отпуская её локоть. — На тебя одна надежда.

Озадачив заместительницу поручением, я с чувством выполненного долга двинулся по коридору к кабинету химии.

Впрочем, дойти до кабинета химии без приключений мне так не удалось. Возле лестницы мне наперерез решительно шагнула Танька Коровкина. По её надутым, обиженным губам и лицу, пылающему праведным гневом, я сразу понял: сейчас будет скандал.

— Лёша! — ядовитым тоном, но совсем тихо спросила она, чтобы наш разговор не долетел до посторонних ушей. — Поматросил и бросил? Так получается? — Вскинув подбородок и уперев руки в бока, она продолжила: — Ты почему меня игнорируешь? Которую неделю не подходишь, даже не разговариваешь со мной. Я что, для тебя пустое место?

Я мысленно вздохнул и едва заметно закатил глаза. «Да что ж такое… Ну за что мне всё это? Почему именно сейчас? Где я так нагрешил?» — пронеслось у меня в голове.

Да, девчонка она красивая, тут не поспоришь — и правда очень хороша собой. Но, видно, то ли из‑за неопытности, то ли по складу характера она оказалась жутко ревнивой и недальновидной — раз решила закатить сцену прямо посреди коридора, на глазах у всей школы. Зря я тогда с ней связался… А ведь из‑за неё ещё и драться пришлось.