Кая сунула голову в шнурок. Камушек скользнул под одежду, лёг, будто сам прижимаясь к коже.

— И теперь что делать станешь?

— То, что и делал. За порядком следить. Что? Не смейся. Тут тоже свой порядок… небось, волхвы к нам редко заглядывают. Да и прочим плевать, живы мы тут или нет. А так… мы за прошлый месяц полдюжины тварей пришибли, может, не таких, как та, а всё одно… за то, что от дурмана избавила, спасибо, конечно, только больше в голову без спросу не лезь, — он почесал обрубок уха. И хмыкнул. — Это вон тоже от ватажников подарочек, на долгую память. Не подумай, что жалуюсь. Так-то разницы особо никакой. Или там помирать, или тут. Там-то даже быстрее можно, если Зиму прогневить… они все сгинули уже. Те, кто со мной в тот раз ходил. А я ничего. Живой, как видишь. Целый даже. С большего.

Он осклабился.

Страшно вышло. Но Крыс умел улыбаться и пострашнее.

— А теперь, Ледышка, подумай хорошенько, — выражение глаз Корноухого переменилось, да и сам он подался вперёд, наклонился, оперся на кулаки и ноздри его раздулись. — Деваться тебе некуда. К шлюхам? Норов у тебя не тот. Не выдюжишь. К ватажникам — считай, то же самое. Там будут и тебя пользовать, и дар твой…

— К тебе идти?

— Ко мне, — он кивнул. — Не обижу. Хочешь, на крови поклянусь? Да, я, может, не самый сильный, но… на сильных своя управа имеется. От дурмановой хвори ты спасла. И других вытянешь, кто толковый. Но ты ведь не только это умеешь, верно? Ты… как машина, только лучше.

Кая сглотнула.

Бежать?

— Спокойно! — Корноухий поднял руку. — Я не буду принуждать. Не хочешь — ладно. Но с тобой и вместе мы многое могли бы. Сбить свою ватагу. Выходить. Дела вести на той стороне. Небось, Дикие меня не забыли. Пути я помню, да и ты поможешь…

Предложение было заманчивым. Настолько, что Кая всерьез задумалась.

— Ты не спеши. Вот, до утра покумекай. А утром скажешь, куда собралась, и я тебя отведу. Или не утром, а как сподобишься. Пока можешь остаться тут. Хорошее место. Тихое. Ветра шумят, но ими тебя не напугать. Да и я не боюсь больше, а лишние люди не сунутся…

Сверху что-то громыхнуло. Далеко, но резко, и звук этот, пробравшийся сквозь стены, заставил Корноухого замолчать.

А камень под рубашкой полыхнул холодом. И к коже прилип.

Или пророс?

Корноухий прижал палец к губам. Также, не издавая ни звука, махнул рукой, и Кая поднялась.

Шаг.

Старая дверь отворяется без скрипа. Кто-то позаботился, сменил петли. За ней закуток очередной комнатушки, на первый взгляд забитой хламом. Какие-то доски, тряпьё. Корноух молча сдвинул тюк, из которого посыпалась труха. Звуков больше не было, но что-то неуловимо изменилось.

И сердце в груди застучало быстро-быстро.

Корноух рывком сдвинул грязную доску, что, казалось, вплотную примыкала к стене. Лаз за ней был узким, но Кая, кивнув, скользнула в него. Кто бы ни шёл, он был куда опаснее Корноуха.

Доска встала на место.

Следом вернулся тюк.

И резко, едко завоняло алхимическим растворителем. Запах этот проник в укрытие, заставив Каю зажать нос пальцами. А потом снова загрохотало. И следом взвыла сирена, перекрывая голос:

— Всем оставаться на местах… предъявить документы к досмотру!

И откликаясь на этот голос, камень на груди вспыхнул искрой льда. Вспыхнул и торопливо, словно опасаясь быть замеченной, погас, впитавшись в кровь.

Глава 9

— Нет, господин волхв, — голос Корноуха был полон смирения. — Я здесь один. Что делаю? Да, живу. Как получается… здесь тихо. Никто не гонит. Никто не лезет. Боятся. Я? Нет, господин волхв. Я не боюсь. Тут живых нет, а мертвяки… ну, если вдруг, то судьба, стало быть, такая. А куда мне ещё идти-то? Я ж сирота… с ватажниками не поладил, а больше и некуда.

Слух обострился.

Откуда взялись волхвы? Как?

Почему?

Убежище ненадёжно? Но Корноух не потащил бы её в ненадёжное убежище. Да и ладно бы из его шайки кто появился. Но это ж волхвы. Они просто так, из интереса, по пустым домам шариться не станут. Значит… что? Гончие ушли по следу карачуновой твари. Потеряли след? Свернули не туда? Как они оказались здесь?

И волхв явно не один. Голос его глух, и Кая слышит лишь ответы Корноуха.

— Паспорт? Да, господин волхв. Если позволите… с собой… карта метрическая.

— Медленно. Давай, без глупостей, — а вот теперь прозвучало ясно, словно волхв убрал защиту.

Кая старалась дышать очень тихо, сама же прислушиваясь к каждому шороху там, за дверью. Шаги…

— Что здесь? — раздался другой голос, и в нём чувствовалась усталость.

— Да вот… беседуем. Взгляни.

— Встать, — второй отдал приказ. — Руки за голову. К стене. Голову опустить.

Корноух наверняка подчиниться, потому что только безумец рискнёт не подчиниться приказу боевого волхва.

— Не двигаться. Клим, протокол!

— Да ладно, командир, мальчишка чист.

— Уверен?

— Да обычная местная шваль. Сам глянь…

— А это что?

— Остаточные эманации. На затухании уже. Вот. Мой их вообще не улавливает. Это у тебя оборудование поновее, но еще через час-другой и оно…

Стены тонкие. Голоса громкие. И Кая вжалась в стену.

— Небось, за стену хаживает, — Клим говорил спокойно и уверенно. Но, кажется, второго не убедил.

— Это запрещено.

— Это Трущобы, командир. Здесь все так живут. Верно? Как там тебя?

— Герт, — голос Корноухого глух и тих. — Да, господин. Я виноват. Осознаю.

— Видишь, какой осознанный? И чего ты там искал, а, Герт? Или как тебя тут кличут?

— Корноухий.

— Почему не имя? — в голосе командира проскальзывает интерес.

— Потому что суеверные они тут… правда, Корноух?

— Да, господин.

— И что за суеверие?

— Ветер, господин волхв. Сюда пробираются ветра с той стороны. И они могут украсть сперва имя, а потом и душу. Они будут звать, тянуть на ту сторону. И если это случится, то человек уйдёт. А потом вернётся… не человеком.

Стало тихо-тихо. Так тихо, что было слышно, что где-то наверху капает вода.

— Так чего тебе надо было за стеной, а, Корноухий? — весело поинтересовался Клим. Правда, веселье показалось натужным.

— Того же, что и всем… там травки растут. А за них платят. Иногда камушки попадаются или вот тварь какая…

— А иногда и люди тварям, — Клим хохотнул. — Ладно, руки можешь опустить. Командир? Уходим?

— Нет, — голос тяжёлый, и Кая не отказалась бы взглянуть на человека, но вместо этого обняла ноги, притянув колени к груди. Она прижалась к влажной прохладной стене. — Где Рова?

— Надо ли…

— Клим!

— Да понял я, понял… но и вы поймите, командир. Здесь свои порядки. И не надо волновать местных, потом долго проблемы разгребать будем. А если в каждую нору с гончей соваться, это их взволнует.

— Я тебя услышал, — тон был таким, что Каю пробрало. А вот Клима, кажется, нет.

— Услышать услышали, да только пока не поняли… ладно, парень, вроде крепкий. Глядишь, и не обделается. Эй ты, Корноухий, собак любишь?

Гончие.

О них, как и о волхвах, если и говорили, то шёпотом, осторожно. Ветер ведь не только имя утащить способен, но и любое неосторожное слово. А слух у гончих хороший.

Так говорят.

Но нюх ещё лучше.

Цок-цок.

Железные когти касались пола. И звук этот, тихий, пугал сильнее голосов.

Цок-цок-цок… скрип. И ощущение чужой силы. Чужого сердца, что спрятано в груди.

У гончих тяжёлые головы и широкая грудь. Их лапы сильны, и потому гончая способна бежать без отдыха день или даже два. Их блеклая покрытая пятнами кожа прочнее стали, клыки же пробивают и шкуру иглистого волка. Но главное не это. Главное — нос.

Гончая чует ту, иную силу, даже каплю.

Даже полкапли.

— Ищи, девочка, — голос командира ласков. — Давай… вот так. А ты не дёргайся, ничего она не сделает.

Говорят, они чуют всё.