Замолчал.

Сидит, покачивается.

— Невезучий я, Ледышка.

— Я не… — Кая осеклась. — Почему?

— Потому что вечно лезу, куда не надо. Первый поход всё-то нормально было. Донесли товар, обменялись. Старшие между собой чего-то переговорили. У них там свои интересы. Потом в общинной избе сидели. Вместе все… пили их мёд ледяной и нашу брагу. Смеялись. Говорили. А там и… нравы у них вольные. И девки сами решают, кого выбирать. Наших тоже выбирали. Чтоб, значит, кровь обновить. А наши и не против… девка — она девка и есть.

Кая видела следы. И не только звериные. Но всякий раз, встречая, просто уходила с тропы. Там, за Стеной, друзей нет.

— Мы с хорошей добычей ушли. А через недели две вернулись. И снова торговали. Я вот взял ножичков махоньких. Сам сделал. Из железа. Там железа нет, так что в цене. Ещё бус и другой ерунды. Сменялся отлично. На клыки ледозуба, шкурки тоже и прочее. Одной просто подарил. Она такая… другая. Кожа белая-белая, как у тебя. И волосы тоже белые. Только глаза не синие, а тёмные. Вот. Просто подумал, что почему бы и нет? Ей бусы глянулись, я и отдал.

Он сгорбился.

— А вечером снова в избе сидели. Только мне не сиделось… вышел… в общем, а там возится кто-то. Смотрю, один из наших эту девчонку заломал… она ж совсем тоненькая была. И маленькая ещё. А он вот… я и крикнул, чтоб прекращал.

Корноух провел руками по голове, по грязным прядям.

— Он ко мне повернулся. Глаза красные. Вижу, что ничего не соображает… ну и пока не соображает, то и приложил по башке. Девчонка вырвалась и убежала. Я этого поволок в дом. Кликнул старшего… ну понятно же, что одно дело, когда доброй волей, тут никто слова против не скажет. И другое — когда так. Нам с Дикими ссориться не с руки. Они ведь не только зверя бить умеют… человеков бьют не хуже. Старший выслушал. Вот… а наутро ведунья явилась.

Он замолк.

И Кая прикусила язык, чтобы не поторопить.

— Перед воротами встала. Страшная… девчонка красивая, а эта… кожа не белая — прозрачная почти, как лёд. И через него видно, что жилы вымерзшие, седые, что мышцы, что вообще… шея длинная и на ней ожерелье с бусинами резными, и каждая на свой лад светится. Голова обритая узорами размалёвана, и сила по ним течёт, другая, отличная, но я её все равно чуял. А глаза… белые глаза, нечеловеческие. Встала и сказала, что, мол, нарушили мы договор.

Выдох.

И сиплый вдох.

— И потому она в праве своем стребовать виру. Старший наш вышел, поклонился, признал, что человек его слишком много выпил. Просил взять за него добром. Зерном, железом, тканями или чем иным. Но она только головой покачала. А потом… потом он сам выступил. Тот, который девчонку едва не… и видно было, что не хочет он идти, а ноги всё одно к ведунье несут. И кричит, молит о пощаде, да не способен убежать. Она его к себе подвела, наклонилась, потому что сама длинная, выше любого человека. И сказала, что, раз уж ему так ласки женской охота, то она подарит. И поцеловала… синюшными этими губами присосалась. Да и выпила всю душу, до самого донышка. Я впервые увидел, как это… никакой машины не нужно, ничего. Просто вот… губами высосала. Глаза его стали серыми. Седыми. А потом…

Он издал тихий звук, похожий на всхлип.

— Он стал меняться. Я… я никогда до того не видел карачуновых тварей. А тут… прям вот рядом с тобой. И из человека. Мы вчера шли вместе. И он шутил. Пел песни. Он… он не был плохим. Чтоб совсем плохим. Наверное. Глупым. А ещё он собирался жениться. Рассказывал, что почти накопил на дом. Такой, который подальше от стены, чтоб не слышать по ночам, как ветер зовет. И про невесту… вольную, хорошей семьи. Я её никогда не видел, но он так говорил… и я ещё думал, что тоже вот так хочу. Долги раздам. Заработаю. Если с умом, то можно хорошо заработать… и на дом хватит. И вообще… хватит. А хорошего ватажника и в дружину примут, может, не Великого князя, но все равно. Его бы вот приняли. Приняли бы. Наверное. Но ведунья его в тварь превратила.

Как подобное возможно? Но выходит, что возможно.

— И главное, отступила на шаг, стояла и смотрела, как его корежит. Наши все подобрались. Там тоже, ну, Дикие… но никто не посмел возразить. А когда глаза у твари загорелись ледяной синевой, вскочила она на четыре ноги, завыла дурным голосом, у меня душа в пятки-то и рухнула. Мало, что вовсе штаны не намочил. А ведунья махнула на ворота. Мол, иди, гуляй, волен ты теперь… а потом ко мне подошла. Знаешь, я никогда в жизни так не боялся, как тогда. Встала. Наклонилась. И смотрела, смотрела. А потом я услышал голос в голове. Внутри.

Корноух постучал по макушке.

— Знаешь, что она сказала? Что я поступил правильно. По закону. И что если бы тот, который… ну… если бы всё у него получилось, чего он хотел, то мы бы все стали, как он. Никто бы не ушёл живым. Вот… а он получил, что должно. Что живую душу одним поцелуем не заморозишь. Вот… и что гнилая это была душа, и что не первую он девку… и что не только насильничал, но и делал так, чтоб они потом никому и никогда… правда, сказала, что там, за Стеной. То есть тут.

Корноух замолчал и поднял голову.

— А ещё вот, — он сунул руку под рубашку и вытащил. — Это она дала. Передала. Сказала, что это не для меня, это для той, в жилах которой течёт кровь зимы. Чтобы я отдал.

— Но ты не отдал.

— Нет. Пойми! Они видели! Всё видели!

— Кто?

— Ватажники… никто ничего не сказал, но на привале старший отвёл в сторону. И объяснил, что это всё. Что мне повезёт, если живым до стены доберусь. Что для них я — предатель, что… из-за меня не стало человека. Я новичок, а он не первый год хаживал. Они с ним из одного котла ели, под одним одеялом спали… и вовсе…

— Их бы тоже убили.

— Да, но это было не важно.

— А то, что та ведунья сказала?

— Её никто не слышал, кроме меня. Да и то… ну, это ж ведунья. Тоже нелюдь, так-то. А он — человек. И кого бы ни убил, его люди должны были бы убить. Вот. Понимаешь?

Кая покачала головой. Какая разница, кто судил? Корноух только рукой махнул:

— Бестолочь ты, Ледышка. Для всех я предал нас. Людей. Ради девчонки из Диких. И тогда я держался рядом со старшим. А он прикрывал, потому что за нами шли ледяные волки. И смотрели. И все понимали, что не сами собой те появились. Она послала. Ведуньи, они… они на многое способны. Вот и послала провожать. Тоже, наверное, понимала, что иначе не дойду.

Он наклонился и стянул с шеи темный шнурок, на котором болтался камушек. Маленький, с ноготок. И плоски. И вправду на ноготь похож, только черный. Отливает перламутром, поблескивает, дразнит.

— Лови, — Корноух кинул этот камушек, и Кая поймала. — Я думал, что как-то оно наладится, только… как дошли, старший и сказал, чтоб я сгинул куда от греха подальше. Обидно было… а ещё с деньгами обманул. Я только заикнулся, про свою-то долю, а он…

Камушек был прохладным с одной стороны, а с другой — тёплым.

Мягким?

Живым? Что с ним делать-то? Кая покрутила в руках.

— Не смотри, — покачал головой Корноух. — Я понятия не имею, что это. Я тогда полез к старшему, чтоб деньги отдал. Вещи. Мои же, сменянные… а он так отходил, что я до своей норы едва дополз. А потом меня снова нашли. Ватажники. Первый раз удалось уйти, только пару ребер сломали. Второй… тоже свезло. Но я понял, что один не вытяну. Точно убьют. Ещё и слух пустили, что я с ведуньей сговорился, оболгал хорошего человека, продал, считай… в общем, тут было или в петлю, или искать кого-то, с кем не станут связываться.

— И полез к Белой длани?

— А что ещё оставалось? Я к Крысу сперва сунулся. Он с ватажниками на короткой ноге был. Его б послушали. Попросил помочь, поклялся, что помогать стану, служить, что… а он ответил, что не его проблема. Что старый он. Что прошли те времена, когда его слово вес имело. И что обоих положат, а тебя приберут. И велел убираться… вот и… я убрался. А больше-то некуда, — Корноух махнул рукой. — Чего уж теперь. Надевай давай, твоя штука…