Но там, за Стеной…

Серая снежинка дрожала. Или не серая? Если присмотреться, то она совсем даже не серая. Синеватая? Стальная? Не тает. Ластится. И Кая коснулась её языком.

Стало сладко.

И… и это значит, что Крыс прав?

Потом. Кая не знала, прав ли Крыс, но знала, что где-то там, на перекрестке, запылал алым тревожный камень.

А значит, времени у неё не осталось.

Впрочем…

Она бросила последний взгляд на нору, на мёртвого Крыса, которого тоже сковало льдом. Вздохнула. Подхватила сумку. Пару склянок, которые Крыс заготовил как раз для такого случая, она скинула уже в дверях. И алхимическая зеленая кровь растеклась по подвалу, чтобы столкнуться с алым активатором. Затрещали искры силы, заклубился дым…

В подземный ход Кая нырнула со всей возможной поспешностью.

Шипение за спиной сменилось треском.

У неё получилось.

Выбраться в переулок. И нырнуть в соседний, туда, где старый дом из почерневшего осклизлого кирпича кажется цельным. И только местные знают, что одна из дверей его ведет не в мрачную утробу, но на другую сторону. Ещё один переулок.

И лестница наверх.

На крышу.

Крыши у Стены почти смыкались, словно желая создать единый щит, который защитил бы дома и людей от проклятых ветров. И зная путь, по этим крышам можно было бы пройти от Орлиного бастиона до Медвежьей берлоги, а говорят, что и ещё дальше… Кая так далеко не забиралась. А сейчас поднялась, желая убедиться, что у неё вышло.

Клубы чёрного жирного дыма облизывали стены Чумного дома, под которым и пряталась нора Крыса. Люди вывалили наружу и теперь окружали дом гомонящей суетливой толпой, мешая друг другу и пожарному голему. Ржавая туша его застыла, припав на передние лапы. Пожарная дружина раскатывала шланги, пока не зная, что дым — это лишь дым.

Всплеск силы.

У Каи, признаться, была мысль устроить настоящий пожар, но Крыс бы не одобрил. Люди ведь. Пострадать могут…

Люди Крыса раздражали, но вот поди ж ты, обеспокоился.

Кая вздохнула и отвернулась, подтянув к себе сумку.

Зря она разозлилась, если так-то… машина эта. Надо было не ломать, а разобрать потихоньку. Вчера вот. Или даже сегодня. Там ведь и камни, и золото, и мёртвый металл. И всё это пригодилось бы.

А она вот…

— Я так и знал, что ты сюда пойдёшь, — Корноухий вынырнул из дыры между крышами и, с лёгкостью подтянувшись, забрался наверх. — Стало быть, подох?

— Умер, — из чистого упрямства сказала Кая.

— Можно подумать, ты горюешь.

— Не знаю, — Кая сказала и поняла, что действительно не знает. Горевать по Крысу причин у неё не было. Он был скверным. И ругался. И побить мог. И вовсе… но почему-то было неприятно, когда о нём говорили.

И плохо.

Такого Крыс не заслужил.

— Чего тебе надо? — спросила она, отворачиваясь от края крыши. Корноухий встал, скрестив руки на груди.

— Тебя.

— Нет.

— Почему? Крыса больше нет. Никто не запретит.

— Он не запрещал.

Корноухий стоял между Каей и веревками, что протянулись, соединяя крыши самодельным мостом. Думает, что отрезал ей путь?

Пусть думает.

— Я сама не пойду к тебе, — Кая снова оглянулась и замерла. е

Все-таки выброс силы не остался незамеченным. И оказался достаточно мощным, чтобы прислали целую боевую группу. Впереди проглядывала черная громадина голема. Похожий на огромного жука, чья броня отливала металлической прозеленью, тот пытался протиснуться меж домов. И застрял на повороте, потому что улица была слишком узкой. Дома, которые достраивались, наслаиваясь друг на друга, словно восковые потеки, почти смыкались. Вот голем и застыл, изогнувшись, выставив вперед многосуставчатый хвост, по острию которого пробегали искры формирующегося заклятья. В сетке-приемнике пульсировал шар энергии, готовый в любой момент выплеснуться на улицу.

Тварь переступала конечностями, верно, управлявший ею маг не мог принять решение. Но вот хвост изогнулся, а тварь приподнялась, выпуская из брюха сонм мелких автоматонов. И те, разворачивая в воздухе тонкие, что паутина, конечности, при соприкосновении с землей замирали, чтобы спустя мгновенье броситься прочь. Они двигались быстро, уверенно, и звезда боевых волхвов, как казалось, едва успевает за тварями.

— Что там? — Корноухий тоже отвлёкся и присвистнул. — Чернорубашечники припёрлись. По твою душу никак?

— Нет.

— Врёшь.

— Нет.

— Да ладно, я ж знаю, когда ты врёшь, — он рванул и, ухватив за руку, дёрнул на себя. — А если я заору? Если крикну, что знаю, кто это всё устроил?

— Меня заберут. Тебе дадут награду. А завтра свои же зальют это золото тебе в глотку, — Кая вперилась взглядом.

Глаза у него красивые. Чёрные, блестящие.

Были.

Теперь в этой черноте мелькали алые искры безумия.

— Стукачей не любят, Корноух…

— У меня имя есть.

— Герт, — Кая кивнула. — Я знаю. Я…

— Куда тебя проводить? — пальцы разжались. И она могла бы выдернуть руку, но не стала.

— А проводишь?

— Наверное. Не знаю… дурь в голове эта… иногда мозги вообще отшибает.

Он вдруг рванул вперед, и вбок, и пальцы снова стиснули руку Каи, а потом она упала. И Корноух навалился сверху. Лицо его оказалось рядом. А в глазах почти не было красноты.

— Не шевелись, — прошептал он в лицо. — Они Сиринов выпускают. Уши заткни.

И словно опасаясь, что Кая не послушает, сам прижал её ладони руками. Навалился, вдавливая в крышу.

— Тихо лежи… тихо-тихо… ты была белой, когда я впервые тебя увидел. Такой белой, как… как сахар… мамка купила мне сахару. Представляешь? — его голос вполз в уши за мгновение до того, как над кварталом пронёсся низкий пробирающий до костей звук. — Или не купила. Может, клиент заплатил… она была изрядной мастерицей. Если б ещё не пила… мы когда-то жили там, в чистом городе. Я помню. Она говорила, что не могу помнить, что слишком маленьким был. Но я-то знаю, что помню. И дом наш. И сад… и всё прочее тоже.

Звук сменился другим, высоким, словно плачет кто-то и так надрывно, что нет сил слушать. Встать бы и добраться, убаюкать, уговорить замолчать.

— Тише… у нас были розы… большой-большой куст роз в горшке, тоже большом. Белые. Красивые настолько, что тебе и не рассказать. Я их во снах вижу. Видел. Теперь нет. Ничего больше нет…

Глава 7

Кая видела, как взмывает стальная фигура Сирина. И крылья его, выкрашенные в белый и алый, раскрываются, заслоняя солнце. И потом вспыхивают, вобрав яркий его свет. Сирин сам начинает светиться. В стальной утробе его бьется механическое сердце, выплескиваясь песней.

И в ней нет ничего, даже отдаленно похожего на хриплый вой автоматических шарманок.

Нет, этот голос живой. В нем шелест?

Шёпот.

Зов.

Ближе, ближе… он требовал подойти ближе, потому что только так можно услышать все. Насладиться. Коснуться чуда.

Этот голос обещал.

И сводил с ума, этот зов. Кая попыталась вывернуться, стряхивая ладони с ушей. Ей нужно было услышать! Нужно было понять! Сирин знал! Что-то очень важное! Что-то настоящее! Про неё, а…

— Тихо! — Корноух тряхнул, и голова Каи ударилась о крышу.

Резкая боль в затылке помогла стряхнуть наваждение, и Кая уже сама вцепилась в руки Корноухого, которые показались вдруг единственно настоящими. Мир размывало, границы разума размывало. Песня, пробиваясь захватывала, манила, требовала подчиниться, приблизиться…

— Лежи! Пока я тебе сам бошку не свернул! — он оскалился и задышал, тяжко и сипло. А глаза налились краснотой. Та расползалась по краюшку, расцветала узорами.

Интересно, что в песне Сирина слышал Корноух.

— Тише… пожалуйста. Я и так себя еле… еле держу.

А вот её отпускало.

— Это из-за дурман-корня, — Кая вцепилась зубами в губу и прокусила её. Боли не почувствовала, но вкус собственной крови придал сил. А ещё, если заговорить, то песня в голове стихает. И желание откликнуться гаснет, оставляя легкое удивление — как это она едва не попалась. — Зачем ты его жуёшь?