— Значит, смерти ты не боишься?

— Боятся — не боюсь, но искать не стану, — Корноух чаек пригубил. — Только… кому я там, среди волхвов, нужен-то? Бают, что вас с малых лет учат. И растят по-особому.

— Кормят всякой поганью. В основной тварями, которых за стеной добывают. И скажи, что ты этого не ел?

— Ел. Если с голодухи сдохнуть не хочешь, то и тварь сожрешь, — Корноух пожал плечами. — Гадость и вправду редкостная, но… зато брюхо надолго набивается.

— Вот… дар у тебя сильный. Без подкормки зачах бы, а так… вообще этот феномен изучить бы. Я не про тебя. Я вообще… княжья дружина ловцов держит, но не так много, как надо бы. Иных забот хватает. Вот и приходится скупать всякое-разное через охотников… дорого обходится. А вы там вон просто за стену ходите.

— Просто? — Корноух хохотнул и плечи его чуть опустились. Впрочем, он не расслабился. — Так, если просто, то и ты сходи. Тут же ж недалече…

— Ну да, это я неправильно выразился, — княжич потер живой рукой мёртвую. — Я о другом… ты не так слаб, как думаешь. А люди в Цитадели не так сильны, как они думают. Да и волхвы разные есть. И те, кто силой наделен, и те, у кого чутье… кто тропы видит. Сколько раз ты выходил?

— Так… если нормально, чтоб на день пути и дальше, то… — Корноух задумался. — С дюжину. Ещё малым ходил, с вольными, совсем далеко, там одного разу почти месяц гуляли. Но… не сложилось, в общем.

— Что так?

— Характерами не сошлись, — огрызнулся Корноух. — Я в твои дела не лезу. И ты вот… а теперь послушай, что я скажу. Я тебя слушал, ныне мой черед говорить. Думаешь из меня егеря сделать? Не выйдет. Чутья мне от отца не досталось. И там, за стеной, я чужак. Я хожу протоптанными тропами, по которым многие гуляют. Твоя правда, княже. Наши все так или иначе, а выходят. А что делать, когда другого и не остается… легко это или нет — тут уж сам думай, но уходят многие, а возвращаются — как кому повезет. Мне везло. Но чем дальше от стены, тем оно… иначе. Понимаешь?

— Думаю, что да.

— Вот… там не только тварей встретить можно. Люди, если так-то…

— Дикие?

Кивок.

— Встречал?

Молчание. И Корноух чуть отодвигается. А Белогор только улыбается, весело ему, значит.

— Да ладно. Невелика тайна. Вольные давно с ними якшаются. Ты бывал в их деревне?

— Не поведу, — Корноух отставил кружку с чаем. — Вот… хоть сажай, хоть выкидывай, но не поведу.

— Бывал…

Нити задрожали и стали нагреваться. Точнее грелись они и прежде, но…

— Это… нечего там здешним людям делать. Охотники — ещё ладно, договариваются как-то… но и то… бывает, — Корноух говорил медленно и осторожно. — Но ты — не охотник. Ты тот, в чьих жилах течет благословенная кровь. И знаешь, что будет?

— Что?

— Тебя подвесят. Выпустят кишки, вырвут из груди живое сердце и положат его на черный алтарь.

Молчание.

А жар становится почти невыносим. И кажется, пахнет жженой кожей. Но Кая стиснула зубы.

— Сказки.

— На том алтаре лежало сердце… и голова лежала… мне сказали, что отрезали её давно, много-много лет тому, да только выглядела она так, будто… и сердце билось. Билось и питало корни чарынь-древа. Так что… я волхвов, конечно, не люблю. Но ты мне зла не чинил. Не ищи туда дорогу.

Вздох.

И тихое.

— Надо…

— Кому надо? Зачем? Ты ж… ты ж княжий сын! Ты можешь просто вот… сытно есть, мягко спать! Жить хорошо…

— Но недолго, — Белогор поднялся. — Я услышал тебя, Герт Корноух. Меня ты не поведешь. А… её?

Нити полыхнули, опалив пальцы живым огнем. И Кая, вскрикнув, выпустила их. И распрямившись, они ударились друг о друга да и слиплись, сплелись вместе.

А потом исчезли.

И не только они. Всё исчезло. Кроме сердца там, под землей, и теплого бархатистого древа, которое окутывало Каю теплом. И это тепло, проникая внутрь, успокаивало боль в руках.

Глава 25

Кая очнулась от влажного прикосновения к руке.

Темно.

Или… нет? Не темно. Сумрачно. Комната та же. Только осколок древа налился мягким золотистым светом, и теперь от него вверх протянулись нити. Всего несколько и тонких, как волос, но, наверное, это лучше, чем ничего?

Нити дрожали, шевелились, но не думали рассыпаться.

Кая села и, потянувшись к гончей, которая тыкалась в руки, обняла её. От гончей пахло свежим хлебом и, кажется, зверем. Насчет последнего Кая не была уверена, поскольку до того не случалось ей нюхать зверя. Но запах был скорее приятным. И само присутствие гончей успокаивало.

Сколько времени она лежала?

И… шершавый язык скользнул по руке. Кая потрогала ладонь. Гладкая. Ни следа ожогов. А ведь руку опалило, она помнила это.

И больно было.

— Хорошо, — сказала Кая и, дотянувшись до осколка древа, осторожно коснулась уже его. Возможно, трогать не следовало бы, но… она не смогла удержаться. И сила отозвалась. По поверхности коры, как по воде, побежали круги. Нити задрожали, и Кая даже испугалась, что они того и гляди оборвутся, но нет.

Выровнялись.

— И что дальше? — спросила она, хотя отвечать было некому.

Гончая заворчала и тоже подошла ближе, чтобы ткнуться в ствол носом, потом чихнула, отряхнулась и попятилась.

Наверное, стоило бы уйти, но Кая… почему-то уходить не хотелось.

Здесь было спокойно. Как будто она и вправду вернулась домой. А ещё безопасно. Она знала это совершенно точно. И знала, что может находиться столько, сколько пожелает, не испытывая ни голода, ни жажды. Она может вовсе остаться до конца дней, правда, не понятно, своих или мира.

Но искушение было сильным.

Кая села рядом с обломком, подвинулась поближе и протянула к нему руки. Ладони легли на бархат, а Кая, выдохнув сноп сияющих искр, прикрыла глаза.

Зачем?

Кая не знала сама. Она попыталась увидеть нити и людей, к ним привязанных, но больше не было ни всепоглощающей пустоты, ни паутины из золота. А вот нити имелись, но другие, те, которые пробивались снизу, откуда-то из глубин земли, где скрывалось сердце. Теперь его биение ощущалось ясно, ровно. И собственное Каи поспешило подстроиться под этот ритм.

Странно.

Человеческое сердце бьется быстро, но теперь оно подчинилась иной силе. И вновь же Кая не ощутила каких-либо неудобств. Скорее наоборот, все становилось именно таким, каким должно было быть. Золото силы втекало в её, наполняя сердце до краёв, и то сжималось, выталкивая эту силу в кровь, а потом сжималось ещё раз, отправляя дальше.

Вдох.

И выдох. Тоже медленные.

Нити…

Золото силы пробивалось сквозь застарелые, частью спекшиеся каналы, заставляя их раскрываться. И да, Кая теперь видела и их. Более того, когда она протянула руку туда, где под корой образовалась смолистая пробка, перекрывшая ток силы, то смогла нащупать её.

Наяву.

И вытащить.

Пробка под пальцами превратилась в пыль, а сила хлынула в освободившийся канал, спеша пробиться дальше и выше.

И Кая уже смелее потянулась к очередному затору, и к ещё одному… и к тому вот, дальнему. Пальцы сами скользили, очищая осколок то ли от пыли, то ли от смолы. Заодно Кая распутывала волшебные нити, что порой сплетались, сцеплялись мелкими узелками. И Кая не знала, как долго это всё длилось.

Длилось.

Здесь, внизу, время не имело значения. Но в какой-то момент Кая поняла, что всё, что больше сейчас она не сделает ничего. Нет, там дальше, глубже под корой были неправильные узлы, но туда Кая не дотягивалась.

Пока не дотягивалась.

Она убрала руки.

А потом открыла глаза и, запрокинув голову, посмотрела ввысь, куда уходили уже не тонкие нити, а спираль, сплетенная из них, созданных Каей. Вокруг спирали кружилось облако золотых искр, и гончая, подпрыгнув, поймала одну и тотчас, оглушительно чихнув, затрясла башкой.

Кажется, искра была не слишком вкусной.

— Нам пора, — сказала Кая, когда зверь успокоился.