Да и кому объяснять было?

Крысу?

— И дурман тоже. Я не трогала тебя.

— Ты видела?

— Что?

— Видела⁈ Ты видела, какой я?

— Я не вижу. Чувствую. Ярость внутри, — она протянула руку, но Корноух не позволил прикоснуться, отшатнулся. — И ещё ненависть. Черноту. Другое. Разное. Плохое. Успокойся. Больше не буду. Дальше сам.

— Сам, — он вздохнул и, почесав оттопыренное ухо, спросил вдруг. — Есть хочешь?

— Хочу.

— Тогда пойдем. У меня тут нора поблизости. Отсидишься. А утром отведу, куда скажешь.

Надо было бы отказаться, но Кая кивнула.

Ночь — не самое лучшее время, чтобы соваться в верхний город. Да и храм закрыт. Скорее всего. И она устала.

А с той стороны снова ветер колобродит. Кая слышала его, пусть не так ясно, как Сирина, но всё же. Ветер скребся о стену, шептал, стонал и плакал. Он пробирался в щели, которых много.

Он приносил мертвый лед, растертый в крошку.

И часовые, которым выпало стоять, кутались в плащи да молились. Крыс рассказывал, что в такие ночи на стене молитвы особенно искренни. И от них, а ещё от веры, ярче разгорается пламя в глазах сторожевых Идолов.

Пришлось спускаться.

На улице все ещё пахло дымом. Он, черный и едкий, стлался по земле, добавляя в здешние запахи вонь сгоревшего голема. Кровь? Нет, побитых людей Кая не видела. И значит, тварь просто-напросто не успела. А Волхвы умели охотится.

Где они?

— Тихо, — Корноух удержал за руку, когда она сунулась было в переулок. — Не надо и близко. Они теперь дня два тут торчать будут.

— Откуда ты…

— У меня дед из волхвов. Был.

— Ты не говорил.

— А толку… он погиб, потом уже, после отца. А мама вот… не справилась. Тут же волхвов не любят. Дед говорил, что меня в храм пристроит, что там и без дара люди нужны, но…

Но не те, кто вырос в Трущобах.

— Протокол там подробный. И чем выше уровень твари, тем большую площадь будут проверять. А если она, как ты говоришь, Сирина сбила, то… не лезь.

И Кая послушалась.

А Корноух попросту потянул её дальше.

— Нора у стены, но… о ней и мои не знают, — он подтянул Каю ближе к себе, и она сама не поняла, как и когда взяла его за руку.

Как раньше.

До того, как он начал сходить с ума.

— У стены много пустых… — сказала она, потому что, стоило замолчать, и в ушах снова звенела песня Сирина.

— Много. С каждым годом все больше. Я когда искал, на логово хмыжников наткнулся. Чуть не порвали, — он почесал шею, на которой, если присмотреться, виднелись шрамы. — Но это ничего. Там, главное, вниз не лезть. Внизу, по подвалам, ледяные корни ползут, так что…

Стена виднелась вдали серой громадиной. То тут, то там над нею вздымались языки пламени, впрочем, ненадолго. Ветер ныне набирал мощь, и потому пламя, выплеснувшись на волю, склонялось, а потом и вовсе гасло.

— Старший думал там склад поставить, а… — но Корноухий, окончательно оправившись, шел бодро. И Кая рядом с ним.

Почему-то было даже спокойно.

И дошли они без приключений. Разве что у самой стены, скатившись с неё, ледяной ветер ударил в лицо, закружил, лизнул щеки жестким языком, да и одарил напоследок снегом.

— Тьфу ты, — Корноух отряхнул снежинки с волос. — Ничего… сейчас вон согреемся. Там и печка есть, и шкура…

Не соврал.

И печка имелась, маленькая, алхимическая. И шкура, в которую Кая теперь куталась.

Глава 8

— Сядь куда и не маячь, — проворчал Корноух, нервно оглядываясь.

Кая и не собиралась.

Она поплотнее завернулась в шкуру, пытаясь согреться. Холод отступал, но не сменялся теплом. И ощущения были не из приятных. Внутри в крови ещё жила чужая чернота, не опасная, скорее раздражающая. На языке она проступала горечью. И с каждой минутой эта горечь становилась всё более яркой.

— На, — Корноух сунул кружку. — Пей пока. На тебя глядеть страшно.

— И не гляди.

Кружку Кая взяла.

Теплая. Мятая. И старая. Все здесь старое.

Вход в нору Крыса скрывался за старой рассохшейся дверью, к которой вела каменная лестница. Сама лестница покрылась трещинами. В некоторых проглядывали серые искры льда, предупреждая, что ветра сюда заглядывают часто. Что вовсе они обжились, освоились, и людям надо быть осторожней.

Дом оставили давно.

Узкий и длинный, в несколько этажей, он стоял слишком близко к стене, почти вплотную. В узкой щели, что все-таки оставалась между стеной и домом, замерзли старые лозы.

Пустые окна были заколочены.

Кажется, поверх досок и печати имелись, стало быть, когда-то в этот дом пришла сперва беда, а потом и волхвы. Они и вычистили тварей, а потом закрыли, заперли осиротевшее жилище. И знак поставили, для прочих.

Прочих почти не было.

Но вот в самом доме оказалось вполне себе и неплохо. Лестница вывела в узкий коридор, а уже тот — в другой коридор.

И на очередную лестницу.

А там снова дверь, но добротная, явно Корноухом сделанная.

И комнатушка, заваленная хламом. С виду нора казалась заброшенной и старой, но это если не принюхиваться. Запах… запах был другим. Не только пыли, но и еды, пота.

Живого человека.

Теперь этот человек возился с печью и ворчал:

— И не буду. Больно нужна. Тощая. Страшная. Одни глазища…

Говорил Корноух тихо, незло и привычно даже, почти как раньше. Давно. Как же это давно… он тогда был тощим и, как сейчас, лопоухим.

Они ходил к стене, а после и за стену выглядывали. Далеко не забирались, но находили всякое. И уже Герт тащил добычу к вольным охотникам, а Кая, укрывшись в очередной щели, ждала, когда он вернётся. И он возвращался.

Всегда возвращался.

Высыпал монеты, а потом разбирал на две кучи. Всегда одинаковые. Тогда это казалось единственно правильным. Это теперь Кая знает, что многие урезали бы её долю вдвое или втрое, или вовсе сказали бы, что этой доли нет.

Зачем она Кае?

Она ж ничего не делала. Просто стояла там. Просто была рядом. Просто… просто она слабее.

Когда всё изменилось?

В то лето, когда Герт впервые ушёл с ватажниками? А потом вернулся, злой такой, со шрамом на щеке, с половиной уха и дикими глазами. И посмотрел на неё совсем иначе.

Кае не понравился его взгляд.

И Крысу.

Тогда он впервые запретил Кае уходить с Гертом. И тот не стал уговаривать, оскалился, сплюнул и бросил:

— Подрасти пока, мелюзга…

Три года.

Много это? Мало?

Вечность?

И что будет дальше? Ярость Кая забрала, но не мысли. Мысли из его головы никуда не делись. Как и желания. И если он захочет, Кая не справится. Корноух сильнее.

— Ты знала, что за стеной тоже люди живут? — спросил он, повернувшись спиной.

— Дикие, — кивнула Кая.

— Да нормальные они, если так-то… ну, обычные. В смысле, люди как люди. Две руки, две ноги. Никаких рогов и перьев. Рога и перья они на плащи нашивают. Это даже не украшения, но вот от стужи, от зверя… всякие-разные есть узоры.

Маленький кубик походной печи нагрелся, и тепло, исходящее от него манило. Но там, у печи, устроился Корноух.

— Деревни, кстати, большие… порядки — да, странные. Чужаков не любят. Но где их любят-то?

— А ты в них бывал?

— Заглядывал. Ватажники с ними давно дела ведут. Тут, возле стены, всё повыбито. Так-то долго можно ходить, собирать всякую ерунду, вроде как мы с тобой делали. Но это несерьёзно, это похода не окупит. А вот Дикие и тропы знают, и зверя. И проводить могут, и просто добыть, чего надобно. Вот и торгуем. Мы им муку, зерно и прочее, чего там нет. А они нам — шкуры, кость и всякое другое. Конечно, если узнает кто, беды не оберешься. Храмовники, чую, и знают, как и князья, но делают вид, что не знают. Потому как иначе-то?

Кая не ответила. Она села, сгорбившись, натянув на плечи шкуру, и смотрела. Не на Корноухого — на печь.

— Я тогда тоже всё удивлялся, — он почесал за обрезком уха. — Как так. Дикие — они ж дикие. Про них чего только не рассказывают… а они тоже люди. Вот…