— Милая девочка, как много ты знала о своих маме и папе? — спрашиваю я с искренним любопытством. Некоторые дети знают все, что связано со своими родителями, а некоторые не знают буквально ничего, едва помня их настоящие имена.

— Не так уж много. Они действительно со мной не разговаривали, и за эти годы я провела много времени в академии. Ее язычок высовывается, чтобы облизать уголок рта и увлажнить губы, и я загипнотизирован, наблюдая за блестящим следом, который тянется за ней, прежде чем она втягивает их обратно.

— Кэролайн, мне неприятно быть тем, кто говорит тебе это, но адвокат не лжет. Может, он и слабоумный, но в этом он действительно говорит правду. Как только я узнал о смерти Кристофера, я поручил своей собственной команде разобраться в его делах. Я не уверен, чем он занимался, но у моего сына в прошлом году были серьезные проблемы с денежными потоками.

Ее глаза расширяются. — Ничего? А как насчет дома? Конечно, дом был оставлен мне.

Мне больно говорить ей, что даже этот дом ей не принадлежит.

— Дом был одним из немногих материальных активов, которые у него были, и, согласно его завещанию, он был оставлен фонду ”With Colors". Я вижу, как ее сердце разбивается прямо у меня на глазах. Я не хочу усугублять ситуацию, говоря ей, что даже если бы дом был оставлен ей, она не смогла бы оплатить содержание или налоги на недвижимость. Ей пришлось бы продать его, и она понесла бы убытки.

Слезы текут по ее лицу, а плечи трясутся так, как они тряслись, когда она плакала.

Я встаю из-за стола, огибаю его, пока не оказываюсь прямо перед ней, и прислоняюсь к краю дубовой столешницы. Протянув руку, я приподнимаю ее лицо, прежде чем провести большими пальцами по ее щекам и под глазами.

— С тобой все будет в порядке. Ты — Астор, и наша устойчивость не имеет себе равных. Кивни, если ты меня слышишь и понимаешь. Тебе нужно верить в это превыше всего остального. Она опирается на мою ладонь, слегка кивая мне, прежде чем отодвинуться от моего тела.

Она встает, разглаживая руками юбку, прежде чем тихо сказать мне: —Спасибо. Затем она поворачивается, чтобы уйти отсюда.

— О, а Кэролайн? Она останавливается, прежде чем переступить порог моего кабинета, и ее сутулые плечи слегка вздымаются от тихих слез. Так много слез было пролито у меня на глазах за последние двадцать четыре часа.

Единственный раз, когда я хочу видеть слезы, — это когда я вызываю их либо болью, либо удовольствием. Иногда и то, и другое. Если мне больше никогда не придется видеть, как она плачет, я буду счастливым человеком.

Наконец-то до меня доходит осознание того, что во всех смыслах Кэролайн — моя подопечная. В настоящее время у нее нет необходимых жизненных навыков, которые позволили бы ей вести независимую жизнь. Учитывая, что она собирается жить здесь, пришло время задать тон тому, чего я от нее ожидаю. В чем-то я готов сдвинуться с места, но в чем-то — нет. Чем скорее она узнает об этом, тем лучше.

— Ужин в семь. Не опаздывай и не заставляй меня ждать. Пунктуальность — это ключ к успеху, и я ожидаю этого от всех в этом доме, в моем бизнесе и в этой семье. Она не отвечает, но ее ноги снова поднимаются и продолжают нести ее, предположительно, обратно в спальню, где, надеюсь, она сможет взять себя в руки.

Мой тон был грубым, и я не хотел, чтобы это прозвучало так резко, но я надеюсь, что она прислушается к моим словам. Мне бы не хотелось, чтобы она нарушила прямое правило и была вынуждена расплачиваться за последствия.

Или, может быть, я подсознательно надеюсь, что она это сделает.

Кэролайн

Я не могу поверить, что мои родители ничего не оставили мне в своем завещании. Дело даже не в деньгах и не в том факте, что у меня нет никаккой возможности позаботиться о себе. Очевидно, мне следовало бы волноваться из-за этого, но я чувствую, как эмоции подступают к горлу, угрожая превратить меня в лужу слез и душераздирающих рыданий на полу. Это не потому, что я сейчас по-настоящему одинока, но они не оставили мне ни одной фотографии, ни одной семейной реликвии, ни одного подарка на память, которые могли бы что-то значить для кого-либо из моих родителей. Как будто даже после смерти я ничего для них не значу. У них хватило предусмотрительности спланировать свое имущество, распределить, куда пойдет все их имущество, пожитки и деньги в случае их смерти, но у них явно не было и мимолетной мысли обо мне. У меня нет ни одной фотографии моих родителей, и я не могу не задаться вопросом, была ли у них какая-нибудь моя фотография и куда делись эти фотографии, когда их дом перешел к новому владельцу.

Моя грудная клетка уже болит от того, сколько я оплакивала своих родителей с тех пор, как узнала о катастрофе, так что мне нужно пресечь это в зародыше сейчас, пока не стало еще хуже. Последнее, что мне нужно, — это чтобы мой дедушка нашел меня такой. Он уже думает, что я неумеха. Я чувствую это по тому, как он говорит со мной. Как будто он хочет отдавать мне приказы, как он это делает с другими людьми в своей жизни, но он не думает, что я смогу с этим справиться. Я видела выражение его глаз, когда он рассказывал мне о поместье моих родителей, что он боялся, что я расплачусь. Вероятно, он не очень часто имеет дело с эмоциональными женщинами. Это сбивающее с толку состояние, в котором я сейчас нахожусь, потому что меня тянет к нему, как будто я хочу быть мягкой и позволять ему нянчиться со мной, но, с другой стороны, я не хочу быть обузой и доставлять такие неприятности, что он меня выгонит.

Я бесцельно хожу по комнате, которую он обустроил для моего пребывания здесь, и смотрю на все безделушки, расставленные вокруг, каждая из которых, казалось бы, находится в идеальном месте. Я провожу пальцем по крошечный балерине, украшающей то, что я приняла за музыкальную шкатулку, и понимаю, что она движется. Я наклоняю балерину назад, и крышка открывается, показывая, что на самом деле это шкатулка для драгоценностей. Внутри я нахожу пару изящных жемчужных сережек в форме груши и подходящие к ним браслет и ожерелье. Я вынимаю их по одному и кладу на комод, чтобы полюбоваться ими. Я не знаю, откуда этот мужчина знает, что мне нравится. Одежда — это одно. Может быть, у него просто хороший глазомер на размер женщины. Большинство девочек, с которыми я училась в школе-интернате, одевались точно так же, как я одеваюсь сейчас, так что это было бы не так уж трудно понять, но откуда он узнал, что жемчуг — мой любимый или что у меня никогда его не было?

Моя шея поворачивается, когда раздается решительный стук в дверь. Сейчас только 6:45, а он сказал, что ужин подадут в семь, так что я не опаздываю, хотя и не планирую выходить. Это будет неловко, и я уверена, что на самом деле ему все равно, приду ли я на ужин.

— Войдите. Я не уверена, кого я ожидала увидеть, но это Бетти. Она выглядит абсолютно раздраженной моим присутствием, настолько, что я делаю шаг назад, хотя она все еще стоит в дверях.

— Почему ты не одета? она спрашивает, но не ждет ответа. Она топает к шкафу и роется в одежде, пока, наконец, не останавливается на черном шелковом платье без бретелек. — Ты наденешь это и будешь за обеденным столом в 6:59. Она хмурится, и я понимаю, что это потому, что я смотрю на нее широко раскрытыми глазами. — Ты что, не понимаешь, о чем я тебе говорю, или просто пытаешься меня задеть?

— Что? Нет. Мне жаль. Я веду себя грубо. Люди говорят мне это постоянно. Что я груба, я имею в виду… Я просто молчу, уходя в себя, — говорю я ей, спотыкаясь на своих словах, обхожу кровать и становлюсь рядом с ней. — Я просто не голодна сегодня вечером. Я уверена, что мой дедушка поймет. Мне жаль, что ты проделала весь этот путь сюда, чтобы... — Я прерываюсь из-за ее громкого хихиканья. В этом нет никакого юмора, скорее раздражение. Она не утруждает себя тем, чтобы сказать мне что-нибудь еще, а вместо этого очень аккуратно раскладывает платье на моей кровати. Какой бы грубой она ни была, я удивлена тем, как бережно она обращается с одеждой.