Слегка перекатывая один из них между большим и указательным пальцами, я наблюдаю за ее лицом, ожидая появления какой-либо настороженности, но ничего не происходит. Учитывая, какой расстроенной она была в машине, вкупе с ее недавним нервным срывом, я не ожидаю, что она проснется раньше завтрашнего дня. Полное изнеможение поселилось в ее костях, и это хорошо для меня.

Не в силах сопротивляться, я наклоняюсь вперед, захватывая ртом тот же бутон, который только что был у меня в руке, и облизываю его языком. Слегка солоноватый вкус ее плоти заставляет меня застонать, как только он достигает моих вкусовых рецепторов. Я слегка посасываю, водя языком взад-вперед, прежде чем пососать немного сильнее, а затем выскакиваю и проделываю то же самое с другим соском. Я не могу оставить его без внимания. Это было бы не очень хорошо.

Я заставляю себя остановиться. Я знаю, что мне не следовало этого делать. Я использую ее в своих интересах, и хотя молодые, красивые девушки в моем вкусе, они всегда готовы и бдительны. Ну, по большей части. Это зависит от соглашения, которое у нас есть.

Встав с края кровати, я подхожу к шкафу и открываю, хватая первый попавшийся комплект нижнего белья. Я методично начинаю одевать ее, и только когда натягиваю шорты для сна, замечаю, какой у них высокий вырез. Ее тазовые кости практически выглядывают наружу, и они едва прикрывает ягодицы. Я предполагаю, что майка не может быть хуже, и убеждаюсь в своей неправоте, когда надеваю ее и замечаю ее безупречное качество. Трудно не заметить острые выступы, проступающие прямо сквозь шелковистый материал. Я люблю обнаженное женское тело, но в интимных местах женщины есть что-то чувственное, что воспламеняет меня.

Вставай и уходи, Кларк, пока ты не вытащил свой член из застежки-молнии и не начал дрочить, пока не кончил на все ее милое маленькое тело.

Эта мысль поражает меня, и искушение становится сильнее. Желание разрисовать ее тело своей спермой очень сильно, и мне приходится заставить себя уйти. Я закрываю за собой дверь. Мне нужно довести себя до оргазма, прежде чем я сделаю что-нибудь еще сегодня, и прежде чем я позволю своему контролю сломаться и полностью погублю и Кэролайн, и себя.

Кэролайн

Просто дыши, Кэролайн.

Я еще даже не вышла на сцену, а госпожа Батлер уже оглядывает меня с ног до головы, как будто я опозорила всю ее семью. Я стараюсь стоять немного прямее и не показывать виду, что чувствую, как ее глаза изучают мое тело. Моя мать смотрит на меня точно так же всякий раз, когда я ее вижу, что случается нечасто. Я, честно говоря, могу пересчитать по пальцам обеих рук, сколько раз я видела своих родителей за всю свою жизнь. Они платили за самые модные школы-интернаты, и у меня всегда была самая лучшая одежда, но, став старше, я поняла, почему между нами все так, как есть. Я — продолжение их самих и той жизни, которую они построили. Конечно, у меня было бы самое лучшее образование и одежда, потому что если бы у меня их не было, это плохо отразилось бы на них. Большинство детей, с которыми я ходила в начальную школу, часто виделись со своими родителями, даже проводили недели дома со своими семьями летом, но у меня все было по-другому. Как только я пошла в детский сад, я больше никогда не возвращалась домой. Мои родители приходили в школу несколько раз, но это было обязательно, и хотя моему отцу, казалось, было не по себе, теперь я подозреваю, что это было потому, что он знал, что отдать своего единственного ребенка на воспитание школьному персоналу — это не та теплая и комфортная жизнь, которой заслуживает любой ребенок. Помню, когда я училась в старших классах, я спросила свою маму, можно ли мне хоть раз прийти домой. Я сказала ей, что знаю, что они заняты, и что я не буду им мешать. Она могла выбрать день и время. Она сказала, что перезвонит мне, и поспешно повесила трубку. Я не знаю, как описать это чувство, кроме смущения. Я чувствовала себя униженной из-за того, что они не потрудились навестить меня, пока им не позвонили из школы.

Мои родители решили не поддерживать контактов со своими семьями до моего рождения, поэтому я не знаю никого из своих родственников, кроме них. Я подумывала о том, чтобы попытаться найти других моих родственников в Интернете или, по крайней мере, изучить их, но мне кажется, что это было бы слишком душераздирающе, если бы они тоже не хотели иметь со мной ничего общего. Я также подозреваю, что это вызвало бы недовольство моих родителей, а я не хочу делать больше того, что у меня уже есть, существуя и являясь обузой для той жизни, о которой они мечтали до того, как у них появилась я. Мой отец — художник, а моя мать — его муза. Способность моего отца превращать что угодно в красивое полотно, к сожалению, не передалась мне, но балет всегда давался мне легко. Один из моих учителей в начальной школе посоветовал мне попробовать, и поскольку я падка на любое положительное подкрепление или похвалу, я ухватилась за эту идею и вложила всю свою энергию в балет. Это пришло ко мне естественно, и это то, чем я действительно наслаждалась, пока меня не приняли в эту академию. Я так усердно трудилась, чтобы получить место в "La Petit Cygne" в надежде, что, может быть, кто-нибудь, действительно кто-нибудь, будет гордиться мной, но госпожа Батлер ненавидит меня, и она ясно дала это понять с первого моего дня. Если бы не директор моей академии, я думаю, она бы либо убрала меня, либо уже подстрекала что бы меня убрали.

— Кэролайн. Я резко поворачиваю голову, чтобы посмотреть на госпожу Батлер. Ее ярко-светлые волосы зачесаны в тугой пучок, и поверх боди на ней надет укороченный свитер свободной вязки. — Пойдем со мной, — говорит она, и ее голос звучит отчетливо. Я бросаю взгляд на сцену, потому что почти моя очередь репетировать соло. Я, должно быть, колеблюсь слишком долго, потому что ее голос повышается до того, что мужчины из моего коллектива вскрикивают визгливым тоном. — Кэролайн, я не буду просить тебя снова.

Я бы отметила, что она никогда ни о чем меня не просила, только требовала, но это не то, что я бы сказала вслух. Я начинаю медленно приближаться к ней, потому что на мне пуанты, и она многозначительно закатывает на меня свои большие карие глаза. Я не очень высокая, может быть, пять футов два дюйма в хороший день, но я возвышаюсь над ней, и это не только потому, что я на пуантах. Она всем говорит, что она такого же роста, как я, но если бы в ней было всего пять футов, я бы удивилась. Она поджимает губы, и ее ноздри раздуваются, как будто ее раздражает мое присутствие, но она слишком хорошо воспитана, чтобы выразить это словами. Мой желудок сжимается, потому что я знаю, что бы она ни собиралась сказать, мне это не понравится. Я не думаю, что она собирается критиковать мой балет, или мое тело, или то, как выглядит мой костюм, потому что, когда она делает что-либо из этого, ей нравится иметь аудиторию. Госпожа Батлер — озлобленная женщина, которая процветает за счет унижения других людей, поэтому я в замешательстве относительно того, почему она отвела меня в сторону, когда весь коллектив здесь сегодня вечером здесь.

— Что-то не так? Я выглядываю, потому что она ничего не говорит, только смотрит на меня сквозь очки, которые сползли у нее с носа.

— Твои родители попали в аварию и, к сожалению, не выжили, — коротко говорит она и делает паузу, словно ожидая, что я отвечу. Такое чувство, будто кто-то ударил меня прямо по лицу, и я чувствую, что моргаю от призрачного нападения. — Тебе нужно будет поговорить с директором Салливаном, чтобы узнать подробности.

— Прости, что ты сказала? Такое чувство, будто мне в уши засунули вату, и моему лицу становится жарко. Я протягиваю руку, чтобы положить ей на плечо, потому что у меня кружится голова. Но она отстраняется от меня, как будто я дотронулась до нее грязными руками. — Что случилось? Они оба? Мой голос звучит так тихо и панически даже для моих собственных ушей, и я ненавижу это. Я ненавижу всегда быть неуверенной, наивной, которая не знает, как контролировать свои эмоции.