Я отвожу глаза, слезая с его колен, но он хватает меня за челюсть нежнее, чем я ожидала. — Я задел твои чувства? Я возвращаюсь к своим невербальным ответам, только качаю головой. Он не улыбается и не превращает это в игру. Вместо этого он только говорит: —Я думаю, мы квиты.

Как только его рука убирается с моего лица, я поспешно поворачиваюсь и отворачиваюсь от него. Я жду, и жду еще немного, но ничего не происходит. Я не осмеливаюсь развернуться и ослушаться его во второй раз. Я не боюсь, что он причинит мне физическую боль, потому что все грубое, что мы делали, доставляло мне удовольствие и чего я хотела сполна. Я не хочу снова разочаровывать его, поэтому просто стою здесь, склонившись над столом в этой прекрасной библиотеке, в то время как он сидит в кресле позади меня.

Кажется, проходит вечность, прежде чем я чувствую его руки на себе, но они делают совсем не то, что я ожидала. Он поправляет мои трусики, только один раз протягивая руку между моих ног, чтобы погладить влажную ткань, прикрывающую мою киску. Затем он опускает мою юбку на задницу, заботливо проводя руками по материалу, как будто изучает форму моего тела. Он приподнимает меня, и моя спина немедленно приспосабливается к контурам его груди. Он обхватывает меня руками, методично продевая каждую пуговицу в соответствующее отверстие, прикрывая мою грудь.

Он не произносит ни слова и требует, чтобы я молчала, поэтому я прикусываю язык, чтобы подавить желание умолять его позволить мне загладить свою вину. Он замирает позади меня на значительное мгновение, прежде чем опустить губы к моей макушке, целуя меня там. Это мягко, но я чувствую, как гнев исходит от его тела. Я стою совершенно неподвижно, пока он уходит от меня и выходит из библиотеки. Я сдерживаю слезы, пока за ним громко не захлопывается дверь.

Кларк

С тех пор, как сегодня днем я увидел Кэролайн, стала искать места в интернете, куда можно переехать, у меня все пошло по спирали. Я должен гордиться тем, что за тот короткий промежуток времени, что она здесь, она обрела некоторую уверенность в себе и готовится строить планы на свою жизнь.

Я должен был это чувствовать.

Но нет.

Все, что я чувствую, — это беспокойство и взволнованность.

Я не хочу, чтобы она уходила. За три недели, прошедшие с тех пор, как мы были вместе, все изменилось.

Я изменился, и я не хочу терять ее.

Я знаю, что если отпущу ее, то не верну обратно.

Она собирается расправить крылья и стать чьей-то маленькой балериной, а я отказываюсь это принимать.

Меня не волнует, насколько эгоистичным это делает меня.

Я ценю ее время и ее тело, редко оставляя ее наедине с собой, и я знаю, что ей это нравится. Ей стоит только попросить, и я бы отдал ей те дни вдали от меня, о которых она договорилась, но она этого не делает. Она проводит свое время, сидя в моем кабинете, свернувшись калачиком в одном из кресел, и читая, пока я работаю. Поглощенная свитерами, которые она крадет из моего шкафа, и юбками, на ногах у нее мягкие вязаные носки.

Благодаря ей мой дом стал настоящим домом, а этого у меня не было уже несколько десятилетий. Я даже не понимал, чего мне не хватает, пока она так крепко не обвилась вокруг меня и не открыла мне глаза.

Я выволакиваю свою жалкую, меланхоличную задницу из машины и уже почти на полпути поднимаюсь по ступенькам, когда слышу Винсента: —Сэр? Мисс Астор тебе подходит. Мы все это видим, и я не знаю, что произошло раньше, но ты должен все исправить.

Я киваю, потому что не могу с ним спорить, и я знаю, что мои сотрудники не тупые. Они определенно знают или, по крайней мере, подозревают, чем мы с Кэролайн занимались. Винсент знает, он в любом случае мог догадаться, учитывая, что я попросил его отвезти нас в клуб несколько недель назад, но остальная прислуга может только строить предположения. Хотя я в этом сомневаюсь.

Я этого не скрываю. Я не скрытный, и она тоже теперь, когда приходит в себя, тоже не скрывается.

Я вхожу в дом, а час уже поздний. Воцаряется тишина, и это действует на меня. Я не хотел уезжать надолго, но мне нужно было собраться с силами и надрать себе задницу. По крайней мере, устно.

Именно поэтому я отправился к Маверику домой, чтобы он прочитал мне акт о беспорядке, а затем придумал, как заставить моего маленького танцора остаться.

Я уже в коридоре, ведущем в мою комнату, и открываю дверь только для того, чтобы увидеть все еще заправленную кровать. Нет ни маленького бугорка, комкающего мои простыни, ни блестящих волос, разбросанных по подушкам.

Черт возьми.

Скорее всего, она крепко спит в своей комнате, хотя не спала там уже две недели. С тех пор, как я трахнул ее в своем танцевальном зале.

Я снимаю свою одежду, оставляя ее разбросанной по островку в шкафу, прежде чем натянуть какие-нибудь темно-серые брюки для отдыха и забраться в постель.

У меня не было собственной постели две недели, и я ненавижу то, что чувствую прямо сейчас. Я сплю один дольше, чем Кэролайн живет на свете, и все же я уже чувствую себя несчастным, не чувствуя, как она прижимается ко мне.

Ее холодный нос прижимается к моей груди, ее ноги обвиваются вокруг моих, когда она наполовину ложится на меня сверху.

Я взбиваю подушку и ворочаюсь, пытаясь устроиться достаточно удобно, чтобы заснуть, но это бесполезно. Она нужна мне, и я могу извиниться за свои резкие слова утром.

Встав, я намеренно выхожу из своей комнаты и иду через две двери, пока не добираюсь до комнаты, в которой устроилась моя маленькая балерина.

Открыв ее дверь, я вхожу, тихо подхожу к краю кровати и смотрю на нее сверху вниз.

Ее волосы собраны в один из этих неряшливых пучков, а длинные ресницы падают на щеки. Затянувшийся румянец, оставшийся на ее коже, дает мне понять, что она плакала раньше, без сомнения, из-за меня и не всеми разрешенными ей способами.

Угрызения совести сильно ударяют меня в живот, и я вынужден с силой присесть на край матраса. Я хочу, чтобы она плакала только от удовольствия, а не потому, что я был абсолютным мудаком по отношению к ней из-за своих собственных недостатков.

Я — наждачная бумага, а она — чертов шелк.

Я грубый, а она нежная.

Я разрушу ее, а если не буду осторожен, то тогда она застрянет, собирая кусочки, пытаясь сложить их обратно, как мозаику.

Я мог наблюдать за ней часами, делая все, что угодно, и ничего не делая. Как сейчас, просто наблюдая, как она спит, и как тихо вздымается и опадает ее грудь.

Она даже не знает, что я здесь. Она так крепко спит. Почти как в ту первую ночь, когда я привел ее домой.

Мне нужно, чтобы она осталась.

Более того, я хочу, чтобы она осталась.

Я хочу, чтобы она захотела остаться, и что бы мне ни пришлось сделать для этого, я сделаю.

Я хочу подарить моей маленькой танцовщице весь мир, но я хочу быть тем, кто стоит рядом с ней. Я требую этого.

Я стягиваю одеяло ровно настолько, чтобы обнажить ее ключицы, нежные и острые, с которых свисают тонкие фиолетовые бретельки. Я опускаю ткань на дюйм ниже, позволяя своему взгляду охватить атласную пижаму для отдыха, прикрывающую ее грудь. Здесь немного прохладно, и я наблюдаю, как ее соски набухают, тычась прямо в меня. Они практически выкрикивают мое имя, но я сопротивляюсь.

В ней есть тихая сила, невидимая большинству глаз, но я вижу ее, и я не говорю об очевидной силе, которая требуется, чтобы часами танцевать на цыпочках, бросаясь через сцену. Хотя ее сила в танце очевидна. Она могла бы сдаться в любой момент и просто позволить жизни полностью уничтожить ее, но она этого не сделала. Как Гиацинт, выживающий на вершинах вулканов, цветущий, когда все говорят тебе, что ты не должна этого делать.

Откинув одеяло до конца, я встаю, чтобы полностью раскрыть ее своим глазам, и я не разочарован. Фиолетовая сорочка — это все, что закрывает меня от ее обнаженного тела, а отсутствие одеяла заставляет ее перекатываться, пока она не оказывается на спине.