Она с отвращением поджимает губы, прежде чем сказать мне: —Тебе нужно взять себя в руки, Кэролайн. Вот почему я не сказала тебе об этом при ком-то. Я знала, что ты слишком драматизируешь, чтобы привлечь к себе внимание. Ты едва их знала. Она начинает уходить, но останавливается, когда я буквально падаю на пол, мои лодыжки подгибаются. Я приземляюсь на кафельный пол с громким стуком. Я не чувствую падения, но мое дыхание поверхностное, а губы немеют.

— Кэролайн? Я слышу, как кто-то зовет, но его голос нечеткий, и он звучит издалека. Я закрываю глаза, потому что мне кажется, что моя грудь вот-вот провалится внутрь.

— С ней все в порядке. Она просто хочет внимания, — слышу я слова госпожи Батлер, а затем чувствую чьи-то руки на своих плечах. Это Тара, моя коллега-балерина, и ее голос звучит обеспокоенно, но я не могу разобрать, что она говорит. Только когда она встряхивает меня, я чувствую, что мои глаза наконец открываются.

— Тебе нужно дышать. Ты сейчас упадешь в обморок, — говорит она, ее маленькая ручка гладит меня по плечу самым успокаивающим жестом, единственным, как мне кажется, я, вероятно, испытывала за последние восемнадцать лет. — Что она тебе сделала? Тебе нужно дать этому пройти и успокоится; она пытается проникнуть тебе под кожу. Она думает, что ты слабая, потому что ты тихая, и она знает, что ты не сможешь возразить, — бормочет Тара достаточно громко, чтобы я услышала.

— Она сказала, что мои родители погибли в результате несчастного случая, — выпаливаю я, сжимая руку Тары достаточно сильно, чтобы заставить ее вздрогнуть. — Мне нужно добраться до телефона. Мне нужно... — Я выдавливаю слова из себя сквозь рыдания. Я чувствую, что меня сейчас вырвет, и у меня трясутся руки.

— Давай, давай снимем это с тебя. Тебе повезло, что ты не сломала лодыжку, когда падала, — говорит мне Тара и начинает расстегивать мои пуанты.

— Что ты делаешь? Мои глаза распахиваются, когда я слышу холодный голос госпожи Батлер. — Если ты не возьмешь себя в руки и не выйдешь на сцену, тебе лучше собрать свои вещи, потому что ты несерьезно относишься к своей карьере, этой труппе или балету.

— Ты убогая, — огрызается Тара, и я чувствую, как мое тело дергается назад, потому что я знаю, что она ставит мишень себе на спину, защищая меня.

— Вон! Сейчас же! Госпожа Батлер кричит на Тару, но та не двигается с места. Вместо этого она помогает мне подняться, и мы возвращаемся к стойке недалеко от сцены. Я оглядываюсь на миссис Батлер, которая уже разговаривает по телефону и свирепо смотрит в нашу сторону.

Тара позволяет мне опереться на нее в поисках поддержки, и я, по крайней мере, дышу носом, так что голова у меня не кружится.

Смирись с этим, возьми себя в руки, никому нет дела.

— Ты выглядишь бледной. Я не думаю, что тебе стоит выходить туда, — говорит Тара, но это мой сигнал, и мои ноги уже движутся к сцене. Я делаю глубокий вдох, вытягиваю руки над головой и жду, когда заиграет музыка. Я так сильно пытаюсь подавить эмоции в своей груди, но что бы я ни делала, слезы начинают капать, а ноги дрожат. На этот раз я чувствую, что мои лодыжки подкашиваются, и боль, которая пронзает мои лодыжки и поднимается вверх по ногам, невыносима, но это ничто по сравнению с болью, разрывающей мою грудь из-за родителей, которых я никогда не узнаю.

Я вырываюсь из своего сна и испытываю облегчение оттого, что я не с госпожой Батлер и это был всего лишь ночной кошмар. Я чувствую себя так, словно кто-то вонзил топор мне в висок, и если бы мне пришлось делать ставки, я бы поставила все свои деньги на госпожу Батлер. Я приоткрываю глаза и тут же закрываю их, когда солнечный свет практически обжигает мои роговицы. Я на мгновение закрываю лицо руками и пытаюсь вспомнить события вчерашнего дня, потому что все кажется расплывчатым.

Мистер Астор. Мой дедушка. Мужчина, которого я не знаю. Как мне его называть?

Все стремительно возвращается ко мне. Узнав, что мои родители умерли. Упала на сцену. Встреча с директором и подтверждение подробностей их авиакатастрофы. Пытаясь держать себя в руках, потому что, очевидно, внезапная потеря обоих родителей — это не причина пропускать репетицию, или плакать во время соло, или иметь опухшие глаза, или что-то еще, из-за чего госпожа Батлер злилась на меня. Мой отчужденный дедушка, приехавший забрать меня, был глазурью на торте. С одной стороны, я благодарна ему за это, потому что мне некому было позвонить, когда мне сказали, что я уволена из академии и должна немедленно уйти. Для человека, который был сам по себе с пяти лет, в тот день я поняла, что почти ничего не умею делать, кроме как следовать правилам и танцевать. Я не знаю, как забронировать отель или найти жилье. Я даже никогда не ходила одна в продуктовый магазин и не водила машину.

Мистер Астор кажется невероятно высоким, с седыми волосами и красивым лицом для человека его возраста. Какой бы испуганной и эмоциональной я ни была, сейчас я не могу не думать о том, что он, должно быть, был привлекательным, когда был молод. Он не был злым, но он был твердым. Когда он понял, что мне приходится нелегко, он не вышел из себя и не был холоден со мной, как учителя, к которым я привыкла. Когда он притянул меня к себе и нежно обнял рукой мое гораздо меньшее тело, я мгновенно почувствовала утешение. Я снова могла дышать, и я знаю, что это звучит безумно, потому что я даже не знаю этого человека. Как будто он знал, что мне было нужно в тот момент, и я благодарна ему за это, потому что уже много лет не чувствовала такого уровня комфорта. Я помню, как наконец позволила своим глазам закрыться и поддалась усталости, которая навалилась на меня с тех пор, как я узнала о своих родителях. Все, что происходит после этого, остается пустым.

Я заставляю себя принять сидячее положение и оглядываю комнату, которую никогда раньше не видела. Это … необычно. Я выросла в одной из самых престижных школ-интернатов в мире, и по сравнению с этой комнатой это место выглядит заурядно. Мебель белая и богато украшена безделушками, как будто здесь сейчас кто-то живет. Я замечаю большую книжную полку с подобранными по цвету переплетами в твердом переплете, но что действительно привлекает мое внимание, так это музыкальная шкатулка, стоящая точно посередине, с темноволосой балериной на верхушке.

Когда я встаю с кровати, то мельком вижу себя в зеркале в полный рост. На мне шорты для сна и шелковистая майка, которую я никогда раньше не видела. Я определенно не одевалась сама вчера вечером и пытаюсь вспомнить, что могло произойти. Конечно, мой дедушка не раздевал бы меня. На мне нет лифчика, и мои щеки вспыхивают, когда я понимаю, что мои соски отчетливо видны сквозь прозрачный материал. У него был водитель, так что, возможно, у него есть горничная, надеюсь, женщина, которая переодела меня. Я оглядываю экстравагантную комнату в поисках каких-либо признаков своих сумок, но ничего не нахожу.

Я подхожу к шкафу, чтобы заглянуть внутрь, но он забит платьями, юбками и топами, на которых все еще есть бирки. Я бросаю быстрый взгляд на некоторые из них, и все они точно моего размера и тех цветов, которые я предпочитаю носить. Платья и юбки немного короче, чем я обычно ношу, но боди классные, некоторые с длинными прозрачными рукавами, а некоторые с миниатюрными воротничками, которые на самом деле вызывают у меня улыбку. Нижняя часть шкафа выложена чем-то похожим на совершенно новую обувь. Там есть несколько пар оксфордов и мокасин, и я опускаюсь на колени, чтобы посмотреть на совершенно новые пуанты, которые были аккуратно разложены поверх атласного пылевого мешка.

Я оглядываюсь, наполовину ожидая, что кто-нибудь войдет и скажет мне убираться из их комнаты и перестать трогать их вещи. Он не смог бы сделать все это для меня. Я имею в виду, зачем ему это? Откуда бы ему вообще знать мой стиль? Мой размер?

Я поднимаюсь с пола и подхожу к длинному короткому комоду. В центре внимания — колокольчик с нарисованными на нем крошечными цветочками и розовые балетные туфельки. Я беру его и слегка позваниваю, прежде чем поставить на место и открыть верхний ящик. Я чувствую, как вспыхивает мое лицо, когда становится ясно, что оно заполнено аккуратно сложенными трусиками. Это смесь кружева и шелка, и они выглядят не более чем крошечными лоскутками ткани. Я никогда в жизни не носила ничего подобного. Мои пальцы скользят по ним, и я замечаю одну пару хлопковых трусиков с крошечным, простым розовым бантиком в центре пояса. Это больше в моем стиле. Я быстро подхожу ко второму ящику и вижу, что там лежат плюшевые носки, которые кажутся достаточно высокими, чтобы доходить только до колена. Нижний ящик заполнен танцевальной одеждой, опять же, моего размера. Я достаю розовые колготки моего любимого оттенка, те, которые ненавидит госпожа Батлер.