Местные лекари пробовали Свет. Пробовали и Природу. Даже невероятного редкого практика Крови где-то отыскали, пусть и невысокого уровня. Но всё давало часы, иногда — и вовсе минуты.

На четвёртую ночь Меланита пришла в сознание, когда Лаврия наплевала на все запреты и удерживала один из филаментов Лилией. Цветок на Жезле дрожал, сердце пропускало удары, но другого способа уже не было.

— Тьма, — произнесла Лаврия, с трудом сглатывая солёную слюну, от которой уже тошнило.

Меланита посмотрела на неё мутными синими глазами:

— Что?

— Что в документах Власта, что в ваших россказнях указан Атрибут Тьмы. Но на посту была не она.

Меланита молчала.

— Аномальный Атрибут, — продолжила Лаврия. — То, что отвечает твоему Льду. И второе Воплощение — Броня. Не атакующий тип. И не защитный. Ещё одно Отклонение или нечто, чему Академия пока не придумала удобного названия, потому что никогда не сталкивалась. А ты — знала.

— Да.

— Как давно?

— Достаточно.

— Что связывает ваши Атрибуты?

— Не моё.

Та же фраза. И даже почти тем же тоном, каким Власт отказался отвечать у скал.

Лаврия могла использовать Взгляд Дендроаспис. Могла надавить болью, страхом, угрозой. Но перед ней лежала не случайная пациентка. И тайна действительно принадлежала не одной Меланите, а потому Змея поступила иначе — она сама назвала имя этой связи.

Произнесла так тихо, что только упрямая девчонка и могла услышать:

— Синергия.

Меланита медленно закрыла глаза и столь же медленно открыла — это означало «да».

После чего Лаврия пошла дальше:

— Тогда ответь на другое. Ты чувствуешь его сейчас?

В ответ — снова едва заметное движение век, которое Змея истолковала как: «Не так, как раньше».

Истолковала, но уточнить решила:

— Это значит «да» или «нет»?

Ответа уже не последовало — удерживаемый Лаврией филамент дёрнулся особенно сильно, резко. Чужой Лёд рванулся куда-то вдаль, Жезл побелел, а её сердце остановилось.

Меланита закричала.

'Я стала сильнее, потому что меня били и жевали много и часто.

Каждый раз я говорила: «Ну всё, это точно конец!».

А потом приходил Потря и смотрел сурово.

Приходилось вставать и честно признавать:

«Ладно, не конец. Погнали дальше!»'

Эрни Суетливая

Тьма отныне была не только внизу, а везде. Будь она жидкой, сказал бы, что тьма — это океан, а я в нём — жалкая песчинка. Но нет, она просто окружала меня: невесомая, но вместе с невероятно давящая.

Сколько уже минуло времени? День? Неделя? Месяц или год? Или вовсе целая вечность?..

Ни я ответом не владел, ни завесу истины приоткрывать никто не торопился.

Впрочем, кое-каким знанием я всё-таки обладал.

Например, знал, что у меня есть руки. Две! И это уже более, чем неплохо, учитывая последние события. При этом руки эти находились выше головы и затекли так, будто их предварительно отняли, подержали отдельно, а после вернули исключительно из любви к чужим страданиям. Запястья жестоко охватывало что-то холодное и твёрдое. От этого чего-то вверх уходили цепи. Мне их было совершенно не видно, но вес каждого звена вкупе с телом давал о себе знать каждый раз, как оно чуть проворачивалось в пустоте.

Именно в пустоте.

Ноги до опоры не доставали. Насколько — вопрос открытый. Может, всего-то на толщину подошвы. А может, подо мной вообще не было ничего, кроме той самой тьмы, в которую мы с Отступником канули. Проверять приходилось босыми пальцами, а они раз за разом находили лишь воздух и никакой тверди. Да, босыми — сапог на мне больше не было: их сняли, пока я валялся-висел в беспамятстве. А ещё голые щиколотки холодило то же самое что-то, но только более-менее свободно — ноги не тянуло в стороны.

Это стало первым открытием, причём в чём-то даже приятно-полезным, потому как второе оказалось хуже.

Правый бок горел от подмышки и до самого живота. Стоило вдохнуть чуть глубже, как внутри начинали скрести друг о друга сломанные рёбра. Не два, как надеялся после удара Грозового, а все три, а то и четыре. Лаврия непременно сказала бы, что самостоятельная диагностика — излюбленный способ всякого идиота умереть от неверно вынесенного заключения. И была бы полностью права.

Но Лаврии рядом не виднелось. Как и Айлин или хотя бы Делии. Ни Мелы, ни Светлого, ни Круглого со Скалой — никого из десятка, и никого вообще — лишь одиночество и тьма.

Не придумав ничего лучше, я открыл рот и позвал:

— Эй!..

Губы шевельнулись, горло обожгло сухостью, воздух вышел наружу. А вот звука не возникло.

Это стало третьим открытием, и оно мне не понравилось ещё больше, нежели второе. И я, конечно же, попробовал ещё раз. И — громче!

По крайней мере, горло царапнуло сильнее, а грудь тут же пробило ослепительной болью. Но слух так ничего и не уловил: ни голоса, ни дыхания, ни эха. Не было даже лязга цепей, когда я догадался намеренно покачаться на них и ногами перебрать.

Мгла.

Та самая, что накрывала дозорный пост и не пропускала звук наружу. Только теперь она, похоже, забралась внутрь меня. Или я сам всё ещё находился внутри неё.

И одно другого никак не лучше.

От нечего делать и безуспешных попыток отрешиться от терзающей боли, я постарался замереть и хоть на чём-то другом сосредоточиться.

Сперва стал считать удары сердца. На двадцать седьмом сбился. Начал заново. На сорок первом сердце дало сбой, словно тоже устало от столь бесполезного занятия. На шестьдесят третьем меня качнуло, цепь натянулась, и правое плечо смачным хрустом напомнило, что оно держит не только руку, но и всё прочее напрочь отбитое тело.

Считать удары довольно скоро стало скучно, а вдохи — больно. Совершённые ошибки и глупости я даже не стал пытаться подсчитать — побоялся, что не хватит никакой вечности.

Вместо этого переключился на то, чему научился у Лаврии во времена ещё первого лечения: «Не умирать прямо сейчас», — поистине великая и очень недооценённая техника.

Так что сжал зубы и взялся наконец за полную ревизию тела.

Напряг по очереди пальцы. Левый мизинец послушался не сразу, но всё же отозвался. Затем — ладони, предплечья, плечи. Правое плечо двигалось чересчур свободно и одновременно недостаточно. Сустав если и не вылетел полностью, то держался на честном матерном. На шее ощущалась корка чего-то неприятного — скорее всего, запёкшейся крови. Левый глаз видел то же, что и правый, то бишь ничего. Значит, он, ослепший после Молнии Ликаона, либо восстановился, либо теперь оба стали одинаково бесполезны. Дальше — грудь. Переломы. Ожоги. Что-то острое кололо под нижним ребром при каждом вдохе. Живот тоже до болезненного пуст, а пить хотелось так, что язык казался куском старой вяленой кожи.

Среди всех этих бессчётных и во многом нерадужных открытий имелось одно, самое главное. Оно звучало до противного коротко: «Я жив» — и порождало сакраментальный вопрос: «Почему?».

Ответ нашёлся не сразу. Он нехотя поднимался из памяти кусками, как тела всплывают из застоявшейся болотной жижи. Сперва — холодный воздух, рвущийся сквозь пластины Отчаяния, частично развеявшегося. Затем — Бремя в одной руке. Каменные пальцы на его краю. После — та тьма, что перестала быть внизу.

Мы падали.

Мы — это я и Отступник. Правда, кусок утёса какое-то время тоже состоял в этом дружном «мы». Пока падал вместе с нами.

Огромная плита кувыркалась медленно, почти величественно — если забыть, что на ней лежали обломки поста и два человечка, вознамерившихся размазаться-расплескаться по неизвестному дну. Башня осталась наверху. Или нам только казалось, что наверху, потому что во мгле быстро исчезли все направления. Камень под ногами сперва стал стеной, потом потолком, а затем и вовсе ушёл куда-то в сторону, оставив нас наедине на миг, чтобы тут же вернуться обратно.