Снаружи Отступник подошёл ближе.

Я почувствовал его через кокон раньше, чем снова увидел. Запахло мокрым камнем, кровью и Ядом Лаврии. А ещё голодом. Не правильным животным, а тем, который заставляет человека смотреть на другого и видеть лишь материал.

Ренегат протянул каменную руку к кокону, и Искажение коснулось трёх пальцев. Он не отдёрнул руку, а наоборот — шагнул ещё ближе. Мрак обнял протянутый Камень, забирая его серый цвет, и исчез, сглаживая трещины на руке. Поверхность стала белой и блестящей, почти как тот след на стене разлома.

Отступник закрыл глаза.

И улыбнулся так, как другие улыбаются первому глотку воды после долгой дороги:

— Да.

Всего одно слово пробилось сквозь кокон. Впрочем, за ним тут же последовали новые:

— Вот оно!

И в тот момент я окончательно понял, что цепи — не самая большая моя проблема.

Тварь вкусила Искажение.

'Мечи ломаются, а Щиты прогибаются.

Но тот, кто научился вставать после Граблей —

тот уже не убоится и целой армии!'

Родимус Беспечный

Отступник сжал белые пальцы на коконе. Камень вокруг креплений ожил и потёк к звеньям, обволакивая их новыми слоями. Вырванный крюк вернулся в стену. Бурые жилы прошили металл.

Ренегат всё-таки не собирался позволять буйству Атрибута освободить меня. А может, и вовсе прекратить его насильно постарался, не дав прорыву случиться, но стало уже поздно — последний удар Шторма как раз вернулся в Ядро. Оно дёрнулось, принимая Искажение обратно, развернулось и впервые за незнамо сколько начало вращаться ровно, без рывков.

Главный филамент вспыхнул с головы до солнечного сплетения. Материальная часть ещё оставалась незавершённой, тонкой, местами рваной, но путь почти обрёл единство. Система вернулась в состояние равновесия. Эклиптики возникли на своих местах. Сателлиты продолжили движение. Кристаллы Воплощений обрели цвет.

Вокруг моей воли остался лишь тонкий слой чуть более, как мне казалось, покорного Искажения.

Давление Атрибута и двадцатый уровень.

Я справился!

И тут же блеванул кровью. Она не упала бесшумно, потому что я услышал, как её капли тяжело коснулись камня внизу. А значит, и пол подо мной всё-таки есть. Крайне полезное знание, особенно когда висишь и никак не можешь им воспользоваться.

Кокон вокруг тела продолжал истончаться. Чёрные слои Искажения втягивались в кожу и второе Средоточие, оставляя после себя пятна на цепях и обнаружившихся стенах. Всё больше звуков наполняло пространство: чужое дыхание, хруст Камня, скрежет звеньев. От последнего тут же заболели руки — будто бы до того мне её недоставало…

А Ренегат всё рядом стоял. Его белая каменная ладонь лежала на остатках кокона. Однако теперь она выглядела не гладкой. Под поверхностью медленно двигались тёмные бугры. Они собирались у пальцев, ползли к запястью и исчезали в серой части руки. Камень пытался вернуть цвет, но получалось, откровенно говоря, паршиво.

Отступник смотрел на всё это дело с искренним восхищением. Которое ещё и выплеснул чуть погодя восклицанием:

— Оно живое!

Голос прозвучал глухо, словно камеру всё ещё обволакивали крохи мглы.

Я сплюнул кровь и прохрипел:

— Соболезную.

Ренегат перевёл взгляд на меня и улыбнулся. Затем взял за подбородок белыми пальцами и поднял голову. Сил на сопротивление не нашлось. Даже глаза держать открытыми удавалось с трудом, благо, что света вокруг теперь хватало. Его продолжали источать руны на браслетах вместе с теми бурыми жилами, что проросли через цепи в стену.

Камера оказалась небольшой. Всего-то метров шесть в длину и четыре в ширину. Чёрный камень стен местами изгибался странно, будто его размягчили подобно глине, а затем забыли выправить, придав верную форму. Входа я сперва не увидел. Только когда Отступник повернул голову, за его плечом обозначилась едва приметная узкая щель. Она разрезала стену под углом, долго смотреть на который отчего-то становилось слишком неприятно.

Хотелось бы ошибиться, но что-то внутри шептало: «Мы внутри Аномалии».

— Двадцатый, — Отступник утвердил, не спрашивая. — Давление? — а это уже вопросом звучало.

Я попытался освободить подбородок, но пальцы держали чересчур крепко, цепко. Пришлось ограничиться словами, выплюнутыми сквозь зубы:

— Отпусти — покажу.

— Нет.

Он провёл большим пальцем по моей щеке. Камень царапнул кожу, но тут же остановился. Белая поверхность на пальце чуть потемнела.

— Ты изменил меня, — почти благоговейно произнёс Ренегат.

— Могу обернуть всё вспять. Нужен лишь меч, свободные руки и пара вздохов.

— Не можешь, даже если бы я позволил. Оно уже внутри.

— Тогда к лекарю. Змея с удовольствием проведёт новый приём.

Улыбка исчезла.

Хорошо-то как! Значит, Лаврия шрамы оставила далеко не только на теле, а задела ублюдка прямо-таки за живое, может он даже Отравление Атрибутом схлопотал.

Отступник отпустил лицо и обошёл меня. Шаги звучали странно. Один тяжёлый, второй мягче. Каменная нога? Раньше обе вроде бы выглядели человеческими. Я попытался повернуть голову, но мало того, что положение не позволило, так ещё и шея отозвалась пронзительным уколом от свежевоплощённого филамента.

Он остановился за спиной. Положил ладонь между лопаток. Чужая Сила миновала одежду и прошла через кожу неприятным холодом. Камень не просто покрывал руку Отступника. Похоже, Атрибут заменял её полностью — кости, сосуды, нервы. А бурые жилы, наверное, выполняли роль этакого связующего звена между этим протезом, плечом и Средоточием.

Ренегат надавил сильней. Моё Искажение внутри шевельнулось, ощутив в чуждом Камне нечто родственное — не себя целиком, а след, вкус, оттенок, отпечаток. Предел знает, как верно это было обозвать.

А Отступник всё продолжал давить — он искал Главный филамент.

Я дёрнулся. Цепи качнулись. Рёбра хрустнули.

Отступник ещё сильнее прижал ладонь:

— Спокойно.

— Обязательно. Сразу после того, как ты уберёшь руку, — огрызнулся я.

— Он ещё не готов.

— Кто? — тут норов пришлось поумерить, потому как мозг уже отказывался самостоятельно вникать в ахинею, которую нёс собеседник.

— Филамент.

Голос изменился — голод, который мне ранее только казался, вышел наружу, показав свой оскал.

Отступник провёл рукой вдоль позвоночника, отслеживая проложенный канал. Когда добрался до основания шеи, новая материализованная ткань ответила новой жгучей вспышкой, отчего зубы заскрипели.

— Наполовину, — решил он. — Может, чуть больше. Достаточно для двадцатого. Недостаточно для следующего.

— Очень переживаю.

— Будешь, — отозвался он, после чего убрал руку и отошёл.

А до меня наконец дошло, что свет в камере не меркнет, что руны продолжают гореть. Значит, цепи всё ещё вытягивали Силу. Не очень много — тонкими глотками, которых я пока не ощущал, но, судя по всему, непрерывно. После Шторма Ядра вращались ровнее, запас энергии вырос вместе с уровнем, однако вся прибавка, получается, уходила в металл и каменные крепления. И ничего удивительного, что всё моё существо тут же опалило негодованием: «Да эта падла укрепил их моей же силой!».

Но этот всполох ненависти пришлось сдержать, затушить — пока не время — и спросить:

— Сколько?

— Что?

— Времени прошло.

Он наклонился возле стены и поднял что-то. Небольшая каменная чаша. До прорыва она могла стоять прямо передо мной, но в темноте я бы её никогда не увидел. Отступник налил в неё воду из узкого бурдюка. Журчание заставило горло сжаться, а ненависть тут же воспряла духом.

— Четвёртая ночь, — ответил он. — Уже ближе к утру.