'Выживание — это не победа над смертью.

Это выбор: как уходить и как оставаться…'

Потря Суровый

— где-то на самых верхних этажах Академии Воинов Предела —

Седой, но всё ещё статный мужчина сидел подле кровати, где лежала донельзя измождённая девушка. Сидел и в который уже раз вопрошал то ли её, то ли окружающую тишину:

— Лаврия, как же так? Зачем? Зачем ты пошла на это?..

Собравшись с силами, та с трудом, едва слышно, но всё же выдохнула:

— Так… правильно…

'Темница сыра. Решётка крепка. Но земля под ногами — всё та же.

А раз так — ничего ещё не кончено.

Значит, можно грести!'

Родимус Беспечный

Карцер пах камнем, сыростью и прошлым.

А вот страхом — нет, не пах, как бы старательно я не втягивал затхлый воздух. Ведь страх у каждого свой: у одних — кислый, у вторых — терпкий и горячий, а у третьих вообще неосязаемый, если человек прошёл школу самой Жизни и уже давно привык бояться молча.

Делать в карцере, как это водится, было практически нечего, а потому мне оставалось только одно, чем и занимался. Проще говоря, я сидел на каменной лавке, упёршись в стену, да слушал Академию.

Наверное, снаружи казалось, что стены отлично глушат звук. На самом деле — ничего подобного. Сквозь них без труда проникала внешняя жизнь: шаги и бег, слова и выкрики, скрежет засовов и скрип дверей. И далёкий набат часов-эмблемы, который продолжал отмерять время, невзирая ни на что, глухим гулом прокатываясь по всем корпусам.

Я бы с удовольствием присоединился к той жизни, если бы мог, но — увы. Меня удерживала дверь. Делала это, на удивление, надёжно и к моему же великому сожалению, потому что быть здесь периодически становилось вовсе невыносимо. Особенно в те моменты, когда сильно накатывало ощущение внутренней пустоты — карцер напрочь отрезал меня от обоих Средоточий. Вместо привычных тяжести, тепла и Силы в сплетении и голове теперь царила она. Пустота. Мне только и оставалось, что звуками, доносящимися снаружи, пытаться её заполнить. Получалось не очень.

После Арены ожидал разного: мести «Свидетелей Чупакабры», допроса, казни под видом возмездия, благодарности под видом обвинения, обвинения под видом благодарности. В нашем проклятом мире любой из этих вариантов мог получить правильную печать, если подобрать нужного человека и достаточно ровно положить бумагу на стол.

Сигнус умер.

Факт простой, как и совершённый мной удар Бременем. Слишком простой для того количества людей, которым теперь требовалось сделать его сложным.

Я сделал так, чтобы шея «чупакабры» оказалась под Щитом. Помнил удары часов, возвестивших пришествие Четвёртой Орды. Знал, что Цена Вечности забрала очередной кусок живого прошлого, оставив мне взамен бледную тень и аккуратную запись в «книге» с отметкой [Потрачено].

Считал ли себя неправым? Нет. Все правила к тому моменту уже умерли. Они сделали это раньше Сигнуса, потому что их переломало вместе с костями Меланиты.

Вот что занимало мои мысли, и оно же шептало: «Власт, нам надо выбраться как можно скорее и во что бы то ни стало!». Незнание всегда заставляет волноваться чересчур сильно. Ты сидишь во мраке и надумываешь всякое…

Я не был исключением.

Меня увели слишком быстро, а до того всё внимание занимал «чупакабра» — его внезапное Отклонение и борьба с запущенным им же Атрибутным Штормом… И мысль, что я обязан это остановить. А если быть честным до конца — отомстить. Отомстить за каждое ребро, за плечо и бедро, за каждый сустав и палец. За каждую, даже самую мелкую трещинку!

Меланита изначально была «серой», была гильдейской. Но уже давно стала родной, если послушать ту часть меня, что никак не советовалась с головой. Между мной и девчонкой всякое было: недоверие и нож, недосказанность и поцелуй, Искажение и Лёд. Но всё ещё оставалось очень и очень много опасного молчания. Такого, что нормальные люди давно бы уже либо поговорили открыто, либо разбежались по разные стороны.

Я и думал сбежать.

Пока вокруг Арены кричали, пока наставники пытались обуздать последствия Шторма, пока кто-то пытался понять, означает ли набат конец сражения или это конец вообще всему, во мне билась мысль — уйти. Открыть серый, мёртвый и честный проход туда, где нет ничего и никого, кроме странного праха и одинокого стола. А уже оттуда, из Бесцветья, проскользнуть в любой практорий и сделать ноги из Академии в неизвестность.

Почти выбрал этот вариант.

Почти — потому что Бремя после Цены ещё оставалось неподъёмным. А потом древний Иатрий, вдруг оказавшийся рядом, сказал, что Меланита жива.

И я остался.

Вероятно, самые глупые решения именно так и выглядят — не подвиг, не клятва, не большой внутренний монолог, а простое и невозможное «нет».

Нет, я не брошу переломанную Мелу.

Нет, я не дам Академии и «свидетелям» решить всё без меня и на меня же повесить всех Побитых Собак.

Нет, я не стану человеком, который умеет открывать дверь в Бесцветный Мир «неживых», но не может дождаться одну-единственную живую.

За всё это меня и упекли в темницу сырую да за крепкую решётку. Закрыли с удачной для всех причастных формулировкой: «До выяснения обстоятельств». Формулировка, которая легко позволяет держать человека взаперти сколь угодно долго, пока обстоятельства выясняются в нужную, верную сторону. А если вдруг нет, то всегда можно начать выяснять новые.

Первый день мне никто ничего не говорил. Второй тоже. На третий, кажется, принесли еду получше прошлой, и я решил, что либо меня собираются казнить с уважением, либо кто-то перепутал поднос. Вместе с последним очень хотелось верить, что туда никто не плюнул. Но Голодная Смерть всегда рядом, и как минимум ради одной человечки я обязан был остаться сильным и выйти отсюда с гордо поднятой головой. Так что плюнул сам да заточил принесённое.

Снаружи было суетно. Там бегали, там спорили, оттуда же ко мне докатывались и последние новости: «Орда», «восточный тракт», «списки из самостоятельных и корпусных», «наследника „свидетелей“ убили». Последнее повторялось реже прочего, но с таким оттенком, что холодок нехорошего предчувствия табуном гонял по спине: «чупакабры» должны были взбеситься. Скорее всего, так и было.

Но Четвёртая Орда, как ни странно, оказалась полезнее любого возможного защитника. Когда мир начинает трещать, даже гильдейская месть вынуждена ждать своей очереди. Не отменяться, но хотя бы ждать. Это разные вещи, и второе иногда хуже, потому что даёт «мстюнам» время придумать что-нибудь изысканно-особенное. И придумать, как показывает практика, очень невовремя. Для тебя.

Совпадение или нет, но и пришли ко мне тоже на четвёртый день.

Лаврия.

Причём сначала я увидел не лицо старшей, а то, как она вошла. Обычно девушка двигалась так, будто пространство само подстраивалось под неё, лишь бы не показаться неуклюжим на фоне её змеиной пластики. Исключениями выступали разве что те случаи, когда Лаврия использовала своё Воплощение, сильно тратясь на меня. Сегодняшнее посещение тоже стало таким исключением, потому как пространство не торопилось подстраиваться под старшую, которая заставляла себя держаться слишком ровно.

— Жива, — сказала она, когда молчание стало затягиваться.

Я закрыл глаза. Секунду, может две, но вряд ли больше, а после всё же уточнил, не выдержал: