— Меланита?

— Нет, твоя способность задавать очевидные, но глупые вопросы. Но и Меланита тоже, — отозвалась старшая сухо.

Но эта сухость в её голосе дала мне больше, чем всё прочее сказанное: если Лаврия язвила, значит, всё действительно не настолько плохо, как мне думалось во мраке неведения.

— Что с ней?

Старшая села напротив. Не красиво, не лениво, а экономно, как человек, который заранее распределил остатки сил так, чтобы ни крошки не потратить впустую. Так что не села, а упала — так вернее было.

Прислонилась к стене спиной и выдохнула, глядя куда-то поверх моей головы, то и дело сбиваясь с дыхания:

— Дробление костей зацепило глубже, чем хотелось бы, чем могло бы. Переломы, трещины, внутренние смещения. Мы… Нет, не так! — Она тряхнула головой, сверкнув змеиными зрачками. — Я собрала… Как-то… Не всё быстро восстановится, но жить будет. Ходить будет. И даже ругаться будет.

Всё, что я сейчас смог, это сказать тихо, но искренне:

— Спасибо.

— Это мой долг.

— Нет, — настала моя очередь качать головой. — Это я тебе должен. Сильно.

Лаврия посмотрела на меня. Взгляд её понемногу становился прежним, таким, каким его и помнил — опасным и полным жёлто-зелёного гипнотического света, поднимающегося откуда-то из самых глубин её души.

— Смотри не пожалей.

— Не пожалею, — отозвался нарочито твёрдо, стараясь убедить, наверное, в большей степени себя же самого. Упрямство — наше всё!

— Как знаешь, — старшая то ли приняла такое моё решение, то ли только сделала вид, а затем разговор перевела совсем в другое русло: — И, как бы то ни было, но прекращай.

— Что? — не понял её совершенно.

— Винить себя, злиться на себя, обещать себе, что в следующий раз успеешь, предотвратишь. Это всё очень трогательно, но бесполезно. Особенно последнее. Пусть дважды тебе и повезло — прежде с Флаграной и сейчас с Меланитой.

Я лишь молча сжал пальцы в кулак:

— Не могу обещать.

— А ты постарайся.

— Всё равно не могу, — продолжил стоять на своём и уже сам сменил тему: — Что произошло с Сигнусом? Почему он?..

Лаврия снова долго молчала. А за дверью продолжала кипеть жизнь. Вот кто-то прошёл мимо. Двое — один тяжёлый и шаркающий, второй лёгкий и быстрый. Вот где-то вдали что-то громыхнуло, а затем и часы отбили десяток ударов…

И только тогда старшая наконец-то отозвалась:

— Сигнусу не подтвердили Отклонение.

Я вроде бы удивился, а вроде даже и нет. Подумаешь, был человек, а стал неведомой зверушкой с двумя башками — человечьей и нет. Ха, каждый же день подобное встречается!

Вслух сказал другое:

— Как удобно.

— Неправильное выражение, — тут же отвергла Лаврия моё определение.

— Как по-канцелярски.

— Молодец, уже ближе, — и опять замолчала, позволив тишине вновь восторжествовать…

Но царила та совсем недолго, потому что Лаврия сама же её и свергла:

— До Охоты за Атрибутом ничего подобного за Сигнусом замечено не было. Парень выглядел вполне обычным Воином с Воплощением-Мечом. — На это я мог бы хмыкнуть, да ткнуть пальцем себе же в грудь, но делать того, конечно, не стал. — Никто не фиксировал у него Отклонение. Или не стали, а он отлично справлялся с отведённой ролью. Вариантов много, все грязные, и каждый бьёт по кому-нибудь важному: по Академии, по наставникам, по самой процедуре поступления, по Испытанию, по гильдиям и, Предел ведает, кому ещё.

Я всё сказанное сузил до простого и более ёмкого: «Правда опасна и никому не нужна». А когда она опасна, взрослые и уважаемые люди начинают искать тех, с кем её можно тихонечко похоронить.

— Но расследовать произошедшее ведь будут? — спросил я.

— Конечно.

— По-настоящему?

Лаврия лишь улыбнулась едва заметно, а мне стало почти смешно, особенно, когда старшая дальше произнесла:

— По-настоящему будут решать, что можно расследовать.

Я кивнул, и моя отсидка в карцере сразу стала понятнее, прозрачнее. Меня держали не потому, что не знали, что со мной делать, а потому, что пока выбирали, какое из решений выгоднее выдать за правду. Хотелось надеяться, что с похоронами дело не срастётся.

И надежда эта была не нулевой, потому что в конце-то концов нашлось кое-что получше.

«Чрезвычайное положение».

Лучший друг любого, кому нужно быстро провести неприятное решение без лишних вопросов со стороны. В мирной жизни у каждого контракта есть условия, у гильдии — права и обязанности, у ученика — статус, а у наказания — процедура. Во время Расширения всё это не исчезает, но становится намного гибче. Особенно в руках тех, кто и раньше любил гнуть и лукавить. Что уж говорить о более глобальном явлении, как Орда…

Старшая меж тем продолжала:

— Можно сказать, тебе повезло.

— Хм-м-м?

Умеет Лаврия заинтриговать!

— Ученики с самостоятельными контрактами подлежат отправке на усиление гарнизонов, оказавшихся на пути Орды. Ученики с контрактами на службу-отработку в Корпусе после выпуска — тоже. С гильдейскими контрактами ситуация более сложная. Кто-то ждёт представителей своих гильдий, кто-то уже рванул домой самостоятельно. Но нашлись и те, кто пошёл добровольцем.

— О как… Ну, тут почти не удивлён. А я?..

— Да.

Выходило складно. Крайне.

Мёртвый Сигнус оставался в прошлом, как и его Отклонение. «Свидетели Чупакабры» получали ответ: виновный не гуляет на свободе, а отправлен туда, где может умереть во славу человечества. Академия продолжала сверкать чистой совестью: чрезвычайное положение, мобилизация, усиление передовой. Ну а я всё-таки получал «свободу». Именно её, потому что называть это «отсрочкой от мести» не хотелось. В каком-то смысле вполне себе честная сделка.

Впрочем, в чём-то должен найтись и подвох?

О чём и спросил:

— А остальные?

— Тоже.

— Меланита сможет идти?

Удивился так удивился!

— Она скажет, что сможет.

— А на самом деле?

— А на самом деле я прослежу, чтобы смогла.

— Ты?

— Я. Пожалуй, мне следует представиться заново. Лаврия — десятник отряда «Лепестки».

А вот и он — всем подвохам подвох!

«Свободу» теперь стопроцентно можно было брать в кавычки — надзирателя я всё-таки получил. Так ещё и место «главы команды» отжали…

Зато из карцера меня отпустили в тот же день. Не торжественно, а тихо и незаметно вывели прочь. Что как раз нормально. Торжественность в таких случаях опасна — может случайных свидетелей навести на ненужную мысль: «Происходит что-то важное! Пойдём скорей смотреть, чтоб потом всем рассказать!». Академии подобное ни к чему, её требовалось, чтобы всё выглядело как самая обычная процедура: один ученик был временно изолирован до выяснения обстоятельств, чрезвычайное положение вступило в силу, и ученик направляется туда, куда направляется тысяча других. И никакой драмы: ни неудобного и очень необычного трупа в центре Арены; ни Отклонения, которое появилось не вовремя, не там и не тогда; ни пострадавшей девушки с костями, собранными чужой Силой.

Коридоры Академии встретили меня не свободой, а списками. Они висели на досках, лежали на столах, переходили из рук в руки. Списки сотен и десятков, обозных мест и лекарских очередей, контрактных категорий и снабжения, долгов и баллов, исключений и временных разрешений, запретов и права на жалобу, которая обязательно будет рассмотрена после стабилизации положения. Последняя формулировка мне особенно понравилась. После стабилизации положения можно рассмотреть что угодно. А ещё можно никогда не объявлять, что всё наконец-то утряслось.

А ещё эти списки заполняли на бесчисленных столах, расставленных как попало, где попало.

У одного из них как раз ругался парень из «серых»:

— Мой отец не позволит! У меня гильдейский контракт! Я не подпадаю под распоряжение о мобилизации!

А старший, заполняющий бумаги, на все восклицания даже не поднял глаз, не прервался:

— Документ?

— Представитель гильдии прибудет завтра.