Экономику я дал одной страницей, честной до последней копейки, потому что в этом жанре враньё всплывает первым. Зал на сто мест при ДК или при кинотеатре, аренда по безналу, билет пятьдесят копеек — комсомольская цена, вдвое ниже моей подпольной; три вечера, двенадцать сеансов в неделю, заполняемость по опыту — восемьдесят процентов. Валовой сбор — тысяча двести в месяц. Расходы: аренда, прокат аппаратуры, две ставки по совместительству, амортизация — семьсот. Пятьсот рублей в месяц чистыми в кассу горкома, самоокупаемость с четвёртой недели, вложения — ноль, потому что аппаратура привлекается по договору у частного лица.

Частное лицо было указано без фамилии. Фамилия у частного лица появлялась первого мая, вместе с регистрационным удостоверением, и в этом был весь чертёж: комсомол давал вывеску, зал и безнал, я давал аппарат, репертуар и голос, и конструкция получалась такая, что тронуть её Жора мог бы только вместе с обкомом.

Отнёс я папку в четверг. Вадим Геннадьевич полистал, задержался на странице с цифрами — калькулятор он в этот раз не тронул, из чего я заключил, что мои цифры он проверил ещё глазами и они сошлись с его собственными прикидками, — и сказал слово, которое в его мире означало высшую степень одобрения:

— Грамотно.

Потом закрыл папку и добавил слово, которое в его мире означало всё остальное:

— Посоветуемся.

Я знал это «посоветуемся» в обеих жизнях. Оно означало: документ уходит в стол, стол открывается в двух случаях — если сверху спустят моду на видео или если снизу запахнет скандалом, и в обоих случаях папку достанут и скажут, что работа велась с апреля. Меня это устраивало полностью. Я не за решением приходил — я закладывал бумагу в фундамент, как закладывал всю зиму: пусть лежит и ждёт своего часа, есть бумага не просит.

Уже в дверях Вадим Геннадьевич спросил — быстро, без протокола, своим настоящим голосом, который у него оказался на тон ниже:

— А вот эти пятьсот в месяц… это по-честному, без натяжки?

— С натяжкой — восемьсот, — сказал я. — Но я вам написал без.

Вадим Геннадьевич посмотрел на меня долгим взглядом человека, который впервые увидел цифру, написанную с запасом вниз, и я понял, что папка, возможно, пролежит в столе меньше, чем я рассчитывал.

Аркадию Ильичу про горком я рассказал во вторник, после клуба, — не спросить совета, а поставить в известность: конструкция задевала его кинолекторий, а сюрпризов этот человек не прощал.

Старик выслушал, помешивая чай, и вынес заключение с высоты своих тридцати лет в системе:

— Комсомол, — сказал он так, как называют диагноз, давно переставший удивлять. — Что ж. В шестьдесят втором году горком комсомола постановил охватить наш кинотеатр диспутами «Смотрел и осуждаю». Являлся инструктор, садился в третий ряд и осуждал. Молодёжь ходила толпами — выясняла, что именно смотреть, чтобы было что осуждать. Лучшая посещаемость за пятилетку. — Он отпил. — Так что вы правы: контора с деньгами и без понимания — это лучшее, что может случиться с человеком, у которого понимание без денег. Только запомните: они приходят к готовому. Не раньше.

— Знаю. На это и расчёт.

— И Бергмана вы мне так и не достали, — сменил он тему без перехода, потому что счёт у него всегда был открыт по всем позициям сразу. — Май на дворе почти. «Отцы и дети» без Бергмана — это не план, а прочерк.

— Ищут. В Москве ищут, Аркадий Ильич.

— Ищут, — повторил он с интонацией, с которой возвращают неубедительную накладную, и стал собираться.

Капкан я перечитывал в пятницу вечером, дома, разложив «Ведомости» на кухонном столе.

Статья была короткая и стояла в законе, как мина на фарватере: индивидуальная трудовая деятельность осуществляется личным трудом гражданина и совместно проживающих с ним членов семьи. Наёмный труд — запрещён. Привлечение — запрещено. Всё, точка.

Я выписал столбиком тех, кем держался салон. Юрка — соучредитель за рубль, вход пожизненно, микрофон от «Романтика». Витя Тарасов — детские сеансы, проход, мелкие. Гена — пайка и профилактика. Тётя Валя — аренда и порядок. По закону, который начинал работать через неделю, половина этого столбика называлась словами, за которые давали статью потяжелее нетрудовых доходов: использование наёмного труда частником — это было святое, это карали с семнадцатого года.

А в графе «совместно проживающие члены семьи» у меня стоял один человек.

Мать домывала посуду и делала вид, что не смотрит, как я вожу карандашом по газете. Разговор я начал издалека, как учили две жизни переговоров:

— Мам. С первого мая выходит закон…

— Знаю я твой закон, — сказала мать, не оборачиваясь. — Всю зиму с ним носишься, газета уже светится. Чего тебе от меня в законе?

Издалека не получилось. С этой женщиной никогда не получалось издалека — она принимала любую партию сразу по факту, без сопроводительных документов.

— По закону работать могут только члены семьи. Совместно проживающие. Мне нужно, чтобы ты вошла в дело. Официально. На бумаге.

Мать закрыла воду. Вытерла руки. Села напротив — и я приготовился к «Разберусь он», к отцу на этой же кухне, ко всему заготовленному арсеналу, который знал уже наизусть.

— В какой должности? — спросила мать.

Я моргнул. Она смотрела на меня через стол взглядом мастера ОТК, принимающего новую линию: без восторга, без страха, по существу.

— Что значит — в какой…

— То и значит. Я тебе не девочка расписываться где попало. Что делать буду, спрашиваю. Билеты рвать не пойду, не жди. И это твоё орево по вечерам слушать — тоже.

— Контроль качества, — сказал я первое честное, что пришло, и, сказав, понял, что попал в десятку. — Приёмка помещения, санитарное состояние, учёт. И кассовая дисциплина.

— Кассу, — уточнила мать, — считать или держать?

— Считать. Держать буду сам.

— Правильно, — одобрила она. — Кассу держит один человек, а считают двое, порознь. У нас на комбинате так весовую вели, пока Клавку не посадили, — потом опять так же, только с другой Клавкой. — Она помолчала и выложила встречное условие, которое, я видел, лежало у неё готовым давно: — Диплом.

— Мам.

— Диплом, Саша. Июнь, сессия, потом преддипломная. Закон твой — хорошо, бумажка твоя государственная — хорошо, я в твоё дело войду, раз для дела надо. Но если ты мне из-за этих своих сеансов институт бросишь — я твою кассу сама в ОБХСС отнесу, и считать нам с тобой будет нечего. Понял меня?

— Понял.

— Тогда наливай чай, компаньон, — сказала мать, и я налил, и мы просидели на кухне до одиннадцати, обсуждая штатное расписание предприятия из двух совместно проживающих членов семьи, и она дважды поймала меня на завышенной оценке ресурса и один раз — на заниженной, по хлорке.

Тридцатого апреля вечером я готовил документы к утру, как готовят к премьере.

Паспорт. Справка из института. Заявление, написанное от руки по форме, которую я сочинил сам, потому что формы не существовало, — сочинил скучную, канцелярскую, со ссылками на статьи: такую, чтобы инспекторше в кримплене было не страшно подшить её в дело первой. Две фотографии. Тринадцать рублей мелочью и бумажками — пошлину я не знал и взял с запасом.

Тетрадь я в тот вечер закрыл раньше обычного. На правой странице, под обведённым дважды знаком вопроса, осталась одна строчка апреля: «до 1 мая — 1 день».

За окном двор развешивал флаги. Толик на спор с дедом Игнатьевым крепил транспарант поперёк подъезда, транспарант провисал, «Мир. Труд.» читалось, «Май» уходил в водосточную трубу. Первомайская демонстрация начиналась в десять от площади.

Горфинотдел открывался в девять.

Я завёл будильник на семь и лёг спать счастливым человеком: завтра вся страна выходила праздновать день солидарности трудящихся, и один человек в ней шёл узаконивать частный капитал. Мне было важно успеть до колонн.

Первого мая я встал по будильнику в семь, побрился, надел чистое, взял папку с документами и в девять ноль две стоял перед дверями горфинотдела.