Я держал в руках кассету с пробой, как держат серебро с клеймом, и думал, что этот человек в одиночку сделал то, чего не сделала вся индустрия: ввёл на диком рынке стандарт качества. Через год-два его точки будут знать в областях люди, никогда не слышавшие ни про какого Рому, — так работает любая честная проба.

Дальше сделка собиралась, как его коммутатор, — узел за узлом.

«Дамбо» и «Пиноккио» — по сорок. «Коммандо» первой копией, с точкой, — семьдесят: у барыг такая шла за сто пятьдесят с враньём, у Ромы за семьдесят с гарантией, и в этой разнице помещалась вся его репутация. Итого сто пятьдесят при моих ста пяти.

Разницу мы закрыли не деньгами.

— Немецкий эфир, — Рома кивнул на мою сумку. — Сколько сможешь возить?

— Канал даёт коробку в месяц-полтора. Могу отдавать тебе на перепись всё, что придёт: ты снимаешь себе мастер-копию, оригиналы возвращаешь мне. Тебе — чистая кровь в фильмотеку, мне — скидка сейчас и руки потом.

— Руки на что?

— На тираж. У меня город на четыреста тысяч, а аппарат один. Мне рано или поздно понадобится писать много.

Рома думал, вертя паяльник.

— Сорок рублей я тебе скину под первую коробку, — решил он. — Привезёшь — в расчёте. Не привезёшь… — он пожал плечами, — значит, я в людях не разбираюсь. Но я разбираюсь.

Я выгреб всё, оставив себе на обратный билет и хлеб, и мы ударили по рукам — точнее, я протянул руку, а Рома посмотрел на неё, переложил паяльник в левую и пожал мою с неловкостью человека, вспоминающего редкий навык.

— И ещё, — вспомнил я. — ПАЛ-декодер. Мне немецкие кассеты дома в цвете показывать не на чем.

— Блок есть, — Рома покопался на стеллаже и выложил плоскую самодельную коробочку с торчащими проводами. — Сам паял, проверен. Пятнашка. Схему подключения нарисую, впаяет любой, кто держал паяльник. У вас в области держал кто-нибудь паяльник?

— У нас в области целый политех.

— Политех, — с сомнением повторил Рома, но блок завернул в газету.

Пятнашки у меня уже не было, и блок вошёл в долг под ту же коробку. Долги мои в этом городе приобретали интересную структуру: я был должен всем лучшим людям Москвы, и все они считали это надёжным.

Уже в прихожей, надевая ботинки под присмотром Нины Марковны, я вспомнил про последнее.

— Роман. А неликвид у тебя бывает? Такое, что вообще никто не берёт?

— Бывает, — Рома ушёл в комнату и вернулся с кассетой без наклейки, только с иероглифом, нарисованным фломастером от руки. — Вот. Японская. Мультипликация вроде, я не смотрел. Мужик один сдал в счёт долга, с тех пор лежит. Кому ни покажу — крутят пальцем. Хочешь — забирай за трёшку, она мне полку греет.

— Трёшку запиши туда же.

— Уже, — Нина Марковна сделала пометку в тетради раньше, чем я договорил.

На пороге я обернулся. Пять экранов светились в полумраке, очередь пила чай, зудел счётчик, и Рома уже уходил в свой машинный зал, к зелёному лучу, — сутулый жрец сигнала в свитере-тунике, продлевающий жизнь умирающим аппаратам.

Я подумал, что лет через десять про таких, как он, снимут кино — про людей, торгующих чужими снами в тёмных комнатах, — и кино это будет считаться фантастикой про будущее. А Рома его не посмотрит. Ему будет некогда: у него перезапись.

— Молодой человек, — окликнула меня Нина Марковна уже в дверях. — Вы там в области-то… Ромочку не обманите. Его все обмануть норовят, а он у меня добрый, только по нему не видно.

— Не обману, Нина Марковна.

— Вот и я записала, — Нина Марковна закрыла тетрадь.

Обратный поезд уходил вечером, и в плацкарте, на нижней полке, я наконец сел считать — любимое занятие, по которому я соскучился за четыре дня.

Деньги считать было просто: их не осталось. Семь рублей на билет, рубль двадцать на еду, ноль копеек сверх того. В Москву я приехал с четырьмя сотнями, из Москвы уезжал с мелочью в кармане и долгами под будущую коробку.

Зато остальное считалось бодро.

Двенадцать кассет в сумке: шесть немецких, три испанских, две чистых, одна японская за трёшку. «Дамбо», «Пиноккио» и «Коммандо» с Роминой пробой на торце. Декодер в газете. Канал через Любу, одиннадцатичасовой по чётным. Договор с Ромой на тираж. Адрес Кэндзи и обещание Лескова. Урок у гостиницы «Россия», бесплатный, если не считать седых волос, которых на двадцатитрёхлетней голове всё равно не видно.

Репертуар на полгода. Детская ветка. Начало родословной.

Поезд тронулся, поплыли огни, и Москва пошла назад — со своими скучными лицами у колбасы, включёнными улыбками, гошиной географией и синим аквариумом в Медведкове.

Я ехал домой счастливым.

Стародольск встретил меня минус двадцатью, запахом угля и тем особенным вокзальным светом, по которому человек безошибочно понимает: дома.

Мать встретила ревизией.

Сумку она распаковала на кухонном столе лично, по-приёмочному: кассеты пересчитала, декодер в газете развернула, осмотрела и завернула обратно, батон московский потрогала и не одобрила — чёрствый.

— Деньги?

— Вложены. Все.

— Долги?

— Есть. Рабочие.

— Хос-с-споди, — подытожила мать ревизию. — Уехал с деньгами, приехал с долгами. Коммерсант.

— Мам. Я привёз репертуар на полгода.

— Репертуар, — она взяла верхнюю кассету, прочитала вслух, с комбинатовским прищуром: — «Дер вайсе хай». Это чего?

— «Челюсти». Про акулу.

— А почему по-немецки?

— Потому что по-немецки её никто не купил. А я купил. В этом весь фокус, мам: я покупаю то, что никому не нужно, и показываю так, что нужно всем.

Мать посмотрела на меня долгим взглядом технолога, которому объяснили суть рацпредложения.

— Как с джинсами, — перевела она на свой язык.

— Как с джинсами.

— Ну хоть система, — смирилась мать и пошла ставить чайник.

Новый год мы отработали ударно — я гонял московский репертуар, и «Коммандо» с роминой точкой на торце сделал мне три аншлага подряд, — а сразу после праздников случились два события, которые я ждал сильнее Нового года.

Первым пришёл декодер в «Рубин».

Точнее, пришёл Гена с радиофака — его привёл Юрка, отрекомендовав коротко: «Гена. Паяет». Гена был тощий, молчаливый и на мир смотрел через призму принципиальных схем. Роминому блоку он устроил осмотр, как устраивают осмотр чужой невесте.

— Кто паял?

— Один человек в Москве.

— Красиво паяет, зараза, — с неудовольствием признал Гена. — Монтаж навесной, а не стыдно… Куда ставить?

— В «Рубин». Только «Рубин» прокатный, на нём пломба.

Я ожидал, что пломба станет проблемой. Пломба стала оскорблением.

— Пломба, — повторил Гена с презрением, которого хватило бы на весь горбытпрокат. — Нитка и сургуч. Ты мне ещё про замок на амбарной книге расскажи.

Через два часа «Рубин» стоял собранный, пломба висела девственная, а на экране, впервые по эту сторону Бреста, шёл цветной ПАЛ: немецкая акула в немецкой воде, синей, как положено, а не чёрно-белой, как вчера.

Расплатился я с Геной по его тарифу: пятёрка и два билета на страшное кино. Забегая на полшага — после сеанса Гена подошёл и молча вернул мне пятёрку. Сказал, что за такое ещё и доплачивать надо.

Вторым событием стала Люба.

Одиннадцатичасовой по чётным опаздывал на семь минут, пятый вагон остановился напротив меня, и из тамбура высунулась проводница — лет пятидесяти, в форменной шинели поверх кофты, с лицом человека, который тридцать лет возит через полстраны всё, что влезает в вагон, и ни разу не удивился.

— Фомин?

— Фомин.

— Сказали — молодой, с глазами. Похож. — Она нагнулась в тамбур и выставила на перрон коробку, перевязанную бельевой верёвкой. — Держи. Конверт давай. Сергеичу чего передать?

— Спасибо передать.

— Все вы спасибо, — Люба спрятала конверт куда-то в недра шинели. — Через две недели следующая, стой на этом же месте. И это. Коробку при мне не открывай, я тебе не почта.

Дверь тамбура закрылась. Вагон тронулся. Вся операция заняла сорок секунд, и по чёткости с ней не могла сравниться ни одна из моих логистических компаний той жизни.