— Оставьте, — я положил кассету поглубже. — По этому добру страна ещё сойдёт с ума, но позже и без меня.

Сергеич посмотрел странно, но спорить не стал.

За час мы отобрали одиннадцать кассет.

Торг я построил так, как обещал — в одну итерацию.

— Жучьё вам за них не даёт ничего, комиссионка не берёт вообще. Значит, рыночная цена этой коробки — ноль, и мы оба это знаем. Но товар мне нужен, канал мне нужен, и обманывать человека, к которому собираюсь приезжать ещё — это великая глупость. По тридцать за кассету. Одиннадцать штук — триста тридцать. Столько у меня с собой нет и близко: беру шесть сейчас, сто восемьдесят, остальные пять — следующим заходом. Без долгов, вы меня первый день знаете.

Сергеич выслушал, не перебивая, потом помолчал — не торгуясь, а взвешивая, я видел разницу.

— По тридцать — это ты по-божески, — признал он. — Жучок предлагал по десятке, и то морщился… Значит, так, начальник. Шесть бери сейчас. А насчёт «приезжать ещё» — есть разговор. Садись.

Разговор оказался тем самым, за которым я ехал в Москву.

Сергеич был не один такой упакованный. Полк выводили целиком, и офицеры его рассеялись по Подмосковью и области — с теми же контейнерами, теми же коробками из-под бананов и той же тёщей в разных лицах. У каждого второго лежали кассеты, которые некому продать. Люди сидели на неликвиде и стеснялись друг другу в этом признаться.

— Я могу собрать, — Сергеич смотрел на меня уже не как на покупателя, а как на решение проблемы. — Обзвоню своих, кто что держит. Только мотаться сюда каждую неделю ты не намотаешься, у тебя зал.

— Не намотаюсь. Поэтому — проводник.

— Чего проводник?

— Классика жанра, — я разложил ему схему, отработанную страной задолго до меня. — Ваш человек передаёт коробку проводнику московского поезда, называет город и фамилию. Я встречаю вагон, забираю, деньги передаю тем же проводником обратно, в конверте. Трёшка проводнику за труды с каждой коробки. Вы собираете со своих, держите учёт — жена ваша, судя по наклейкам, учёт держит лучше сберкассы — ваш процент обсудим отдельно и честно.

Сергеич думал недолго.

— Одиннадцатичасовой московский, по чётным, — выдал он результат. — Пятый вагон. Проводницу зовут Люба, она свояченица нашего зампотеха, человек проверенный, коробки возит со времён Хрущёва. Первую передачу жди после Нового года — пока обзвоню, пока соберут.

Мы ударили по рукам.

А в прихожей, когда я уже обувался с сумкой кассет в ногах, я вспомнил про ниточку, с которой всё началось.

— Дмитрий Сергеич, последнее. У нас в Стародольске в комиссионке «Панасоник» стоит, четыре пятьсот, третий месяц. Сдал военный, из Германии, в комплекте кассета с немецкой наклейкой. Не ваши?

— Стародольск… — Сергеич потёр подбородок. — Наших там нет. А вот мотострелки из-под Шверина — тех, говорят, в вашу область выводили, точно. Так что найди у себя Дом офицеров, начальник, и сходи туда в субботу. Там сейчас сидят человек двадцать таких, как я — с коробками, с тёщами и без покупателя.

Он проводил меня до лестницы и на прощание, уже сверху, добавил — без улыбки, по-уставному:

— Кино, говоришь, показываешь. Ты показывай. Кино-то капиталистическое, но тож про людей.

Я пообещал.

Сумка оттягивала плечо: шесть кассет, четыре килограмма Германии, включая мультипликацию, за которую я переплатил бы вдвое и не поморщился. В кармане лежал график: одиннадцатичасовой, по чётным, пятый вагон, Люба.

Канал существовал. У канала было имя, отчество и свояченица зампотеха.

По дороге я сделал ещё одну остановку — у знакомого крыльца.

Гоша стоял на посту, как маяк, и встретил меня без энтузиазма: покупатель, который ничего не берёт и всё спрашивает, в его системе координат был браком породы.

— Опять смотреть пришёл?

— Покупать. Только не кассеты. — Я достал четвертной, сложенный пополам. — Мне нужны два адреса. Первый: где в Москве иностранные студенты кассетами меняются, — общага, ты обмолвился в прошлый раз. Второй: кто в городе пишет копии с хорошего мастера. Не продаёт у крыльца, а пишет. Ты такого знаешь, потому что ты знаешь всех.

Гоша посмотрел на четвертной, потом на меня, и в глазах его происходила борьба жанров: с одной стороны, сдавать точки было не по понятиям крыльца, с другой — за информацию ему не платил ещё никто и никогда, а признание ценит даже жучок.

— Наглый ты, — определил он в итоге, и четвертной исчез, как не было. — Но соображаешь: у меня не товар главный, у меня — география… Пиши. Общага на Юго-Западе, спросишь у метро любого чёрного, где торгуют — доведут. А который пишет — это тебе в Медведково. Рома его зовут. Только имей в виду: он чокнутый. С ним про деньги нельзя сразу, с ним сначала надо про плёнку.

— Про плёнку я умею.

— Все так говорят, — Гоша сплюнул под крыльцо. — А он потом неделю плюётся.

С Центрального телеграфа, по дороге на вокзал, я отбил домой телеграмму. Командировка выходила за обещанные два дня — впереди лежали общага на Юго-Западе и Медведково — и мать полагалось предупредить.

Телеграмма стоила по три копейки за слово, и я составил её с уважением к тарифу:

«ЗАДЕРЖУСЬ ДВА ДНЯ ВСЁ ХОРОШО ПИДЖАК ЦЕЛ»

Поймет.

Инструкция Гоши — «спросишь у метро любого, доведут» — оказалась рабочей до неприличия.

У метро на Юго-Западной я подошёл к молодому человеку в дублёнке поверх спортивного костюма и спросил, где тут общежитие с иностранцами. Молодой человек оценил меня в полсекунды, ответил «за универмагом, второй корпус, там где ёлки», и добавил не по инструкции:

— Только к Мамаду не ходи. Мамаду — шакал.

Кто такой Мамаду, я выяснять не стал, но имя записал.

Общежитие оказалось девятиэтажным, серым и обыкновенным — и абсолютно неотличимым от нашего политеховского, если не считать одного: над крыльцом висела растяжка «ДРУЖБА — ФРОЙНДШАФТ — AMISTAD», причём слово «дружба» выцвело сильнее прочих, а испанское было явно дописано позже и другой рукой.

Вахта отсекала посторонних. За стеклом сидела вахтёрша — монументальная, в оренбургском платке поверх плеч, с вязанием и с тем выражением, которое я по стародольскому опыту опознал сразу: этот человек не пропустит даже пожарного, если пожарный без пропуска.

Первую попытку я потратил на честность.

— Здравствуйте. Мне бы к студентам, я по обмену.

— По какому обмену?

— По культурному.

Вахтёрша посмотрела на меня поверх спиц.

— Тута все по культурному, — сообщила она. — Пропуск.

Вторую попытку я построил на профсоюзной риторике.

— Я по обмену опытом.

— Опыт у всех есть, — не поднимая глаз, отозвалась вахтёрша. — Пропуск.

Третья попытка, с упоминанием, что я из области, провалилась ещё быстрее: «из области» вахтёршу не тронуло вовсе. Судя по всему, области ходили сюда потоком, и все с опытом.

Спас меня, как это часто бывает, товар.

Из дверей вышел парень — высокий, чернокожий, в куртке и вязаной шапке, натянутой до бровей, — и, проходя мимо, скользнул взглядом по моей сумке. Сумка была характерная: тяжёлая, углы квадратные, ровно по размеру видеокассеты. Такие сумки в этом дворе, судя по всему, читались с трёх шагов.

Парень остановился.

— Продаёшь?

— Покупаю.

Он посмотрел на меня внимательнее, и что-то в его лице сдвинулось — как у Славика, когда тот увидел мою варёнку.

— Покупаешь, — повторил он с интересом. — Кто покупает, тот заходит. Идём.

Вахте он объявил на ходу, не сбавляя шага:

— Тётя Зина, это ко мне. Земляк.

Вахтёрша посмотрела на моё лицо, потом на его. Сходство между нами было не самое очевидное, но тётя Зина, видимо, устала за смену.

— Ага. Земляк, — буркнула она и вернулась к вязанию. — До девяти чтоб.

Так я попал внутрь, и попал за счёт того единственного гражданства, которое здесь признавали безоговорочно — гражданства человека с деньгами.

Звали его Ассан, приехал он из Гвинеи, учился на четвёртом курсе строительного и говорил по-русски так, что я через десять минут перестал замечать акцент, а через двадцать — начал завидовать словарному запасу.