Строгая старшая по улью получила голос завуча.

Зал опознал завуча на второй фразе. Смех пошёл такой, что я на секунду потерял место.

Дальше пошло само.

Я не переводил — я рассказывал. Между репликами оставалось место, и в это место я вставлял ровно столько, сколько нужно шестилетнему, чтобы не потеряться: кто это, чего он хочет и почему сейчас будет плохо. Один раз, когда пчела в первый раз вылетела наружу и трава сомкнулась над ней, я не сказал ничего вообще — потому что там и не надо было.

А ещё я обнаружил, что детский зал разговаривает.

Взрослый зал молчит. Взрослый зал переживает фильм внутри себя, и профессионал считывает его по кашлю, по посадке, по дыханию. Детский зал переживает наружу и вслух, всем составом, и это нужно не глушить, а использовать.

Когда паук поставил сеть, зал закричал предупреждение. Не один ребёнок — весь зал, хором, тридцать с лишним человек, включая, я готов поклясться, тётю Валю.

Когда всё обошлось, зал выдохнул и захлопал.

На второй серии девочка лет пяти, сидевшая на полу прямо подо мной, повернулась и спросила деловито, без всякого стеснения:

— А она в улей вернётся?

— Вернётся.

— А её ругать будут?

Я подумал.

— Сначала будут. Потом перестанут.

Девочка кивнула, приняв это как исчерпывающее объяснение мироустройства, и вернулась к экрану.

Через два ряда от неё сидела моя мать, и я очень старался в ту сторону не смотреть.

Рисунки начались через неделю.

Первый принёс мальчик лет семи — тот самый, который в январе от смеха завалился на бок и досмеивался лёжа. Он пришёл на пятнадцать минут раньше всех, подошёл к столу и молча положил передо мной листок из тетради в клетку.

На листке была пчела. Пчела была больше кузнечика, кузнечик был больше дерева, дерево было синим, и всё это было закрашено так плотно, что бумага в двух местах прорвалась.

— Это кому?

— Вам, — смущенно ответил мальчик и убежал.

На следующей неделе рисунков было четыре. Ещё через неделю — одиннадцать.

Я повесил их на стену.

Не на видное место — сбоку, между окном и знаменем, выцветшим до розового, на два гвоздя и суровую нитку. К концу февраля нитка шла от угла до угла в два ряда, и на ней висело сорок с лишним листков: пчёлы, коты, мыши, слоны, слоны с крыльями, слоны с крыльями и в шапке, один паровоз непонятного происхождения и одна пестрая композиция, изображавшая, по подписи автора, «наш зал».

На этой композиции были нарисованы: телевизор, стулья, дядька с микрофоном и в углу — женщина со шваброй.

— Это я, что ль? — спросила тётя Валя, изучив рисунок с расстояния вытянутой руки.

— Вы.

— А чего я такая длинная?

— Вы для них главная.

Тётя Валя ничего не ответила, но с того дня протирала эту стену отдельно и никому не разрешала к ней прислоняться.

Я стоял перед этими листками и вспоминал другую стену — в подвале на Пионерской, под стеклом, где висели серые фотокопии японской книги, переснятые с переснятого, с обведёнными от руки подписями, чтобы совсем не пропали.

Люди здесь вешают на стены или то, что положено, или то, чего им не хватает.

Каратистам не хватало живого движения. Хосе в общаге на Юго-Западе не хватало Брюса Ли, и он отдал мне за одну фотографию три кассеты. Моим шестилетним не хватало, оказывается, всего ничего — одной кассеты с мультиками раз в неделю, и они расплачивались со мной единственной доступной им валютой: искренней детской радостью.

Курс, если считать честно, получался лучший в моей карьере.

А вот экономику обыкновенную, не настолько приятную, я подвёл в конце февраля и получил цифры, которые мне бы в той жизни не подписал ни один финансовый директор.

Четыре воскресенья. Одиннадцать сеансов. Без малого четыреста детей.

Выручка — сорок шесть рублей двадцать копеек.

Расход — доля аренды, свет, износ плёнки, четыре моих полных выходных дня и одна кассета, купленная в Москве за сорок рублей у предтечи советского киберпанка.

Итого по бухгалтерии: минус восемь рублей девяносто копеек и минус шестнадцать часов.

Ровно под этой строчкой я записал вторую.

Вечерняя выручка за февраль выросла на сто двадцать рублей против января, и выросла она не потому, что я стал лучше переводить.

Она выросла потому, что бабушка, просидевшая час в тёмной комнате с внуком на коленях, перестаёт бояться этой комнаты. Потому что мать, которая смеялась над котом, вечером говорит мужу: сходи, посмотри, там нормально. Потому что тётя Валя, которая моет стену с рисунками отдельно, — это уже не арендодатель, а самая «длинная» тетенька района, и тридцать рублей в месяц её больше не волнуют вообще.

Потому что участковый Сомов, у которого пятнадцать дворов, теперь знает про мои пятнадцать дворов кое-что, чего не знает про остальные.

Детский сеанс не приносил денег и не должен был. Он приносил другое, и в тетради под это по-прежнему не было графы.

Я написал под столбиком одну строчку, и написал её с нажимом, потому что она была из тех, которые стоят целой стратегической сессии:

«Взрослый зритель приходит на фильм. Маленький зритель приводит взрослого».

Письмо от Кэндзи пришло в последних числах февраля.

Конверт был подписан по-русски, с той нечеловеческой аккуратностью, с какой он подписывал свои кассеты, и почтальонша вручила его матери с уважением — из Москвы, от иностранца, в наш-то дом с дровяными сараями.

Писал он на четырёх страницах и извинялся за ошибки, которых было три.

Он спрашивал про зал. Не «как дела» — конкретно: сколько человек, как они сидят, что делают руками, смеются ли, и в каких местах смеются. Он спрашивал, показал ли я уже мультипликацию и как приняли. Он писал, что нашёл в букинистическом «Запечатлённого ангела» и очень доволен, но напоминает про обещанное. Он писал, что зимой в Москве темнеет в четыре часа и что он к этому за два года не привык.

Последняя страница была отдельная.

«Вы сказали, что хороший рисунок разговаривает без языка. Я думал об этом весь январь. Если это правда, то моя работа не нужна: зачем переводить, если и так понятно? Потом я решил, что вы говорили не про это. Напишите, пожалуйста, что вы имели в виду. Мне не с кем это обсудить».

Я сел отвечать в тот же вечер и просидел за письмом дольше, чем в своё время сидел над договором аренды на четыре тысячи метров.

Написал, что рисунок разговаривает без языка, а слова договаривают. Что в воскресенье тридцать детей кричали пауку предупреждение по-русски, хотя паук был немецкий и слов у них общих не было ни одного. Что переводить там действительно нечего — и что переводчик всё равно нужен, только работает он не переводчиком. В детском зале он клоун: сидит в темноте сбоку, и его слышно, и пока его слышно, темнота не считается.

Что кассету, которую он мне не продал и правильно сделал, я жду.

Что Лесков будет — баба Шура вышла на Клавдию, Клавдия на невестку, невестка на женщину из букинистического, и подписное издание в этом городе стоит в сервантах у половины населения, где его никто не открывал с семьдесят третьего года.

И в самом конце приписал:

«Приезжайте в мае. К маю у меня будет зал получше этого. Посмотрите, как они смотрят».

Заклеивая конверт, я подумал, что обещал человеку зал получше, не имея ни малейшего представления, откуда я его возьму.

Впрочем, аппарат в октябре я тоже обещал не имея.

А ещё под кроватью у меня третий месяц лежала кассета без наклейки, с одним иероглифом, нарисованным фломастером от руки, — купленная в Медведкове за трёшку как неликвид, потому что «кому ни покажу, крутят пальцем».

Я её так и не отсмотрел.

Всё откладывал на свободный вечер, а свободных вечеров у меня с октября не случалось ни одного.

Вторник в моём расписании стоял пустой уже шесть недель.

Все прочие дни были при деле: среда, пятница, суббота работали на кассу, воскресенье работало на будущее, понедельник я честно отдал уборке и перемотке. А вторник я держал под киноклуб, которого не было, и каждую неделю, доходя в тетради до этой строчки, испытывал чувство, знакомое мне по той жизни: чувство арендатора, у которого простаивает помещение.