Я взял бланк, встал в очередь и от нечего делать стал смотреть, как работает окошко.

Окошко работало хорошо. За стеклом сидела девушка-оператор и вела этот зал, как диспетчер ведёт узловую станцию: без единого лишнего движения, на три действия вперёд, поверх голов. «Свердловск, не занимайте четвёртую, у вас талон на шестую». «Кто заказывал Ригу — Рига отменилась, деньги в кассе». Зал подчинялся ей полностью, как подчиняются не должности, а компетенции, и я успел подумать, что в той жизни взял бы её начальником смены не глядя, — ровно за секунду до того, как она сказала в трубку:

— Мужчина, не кричите. Вас прекрасно слышно.

С нажимом на слове «прекрасно».

Десять лет. Десять лет моей прошлой жизни эта интонация встречала меня из коридора, с кухни, с пассажирского сиденья: не кричи, я прекрасно тебя слышу. Я стоял посреди переговорного пункта города Стародольска с бланком в руке и слушал, как у меня по хребту, снизу вверх, аккуратно крадется та жизнь.

Девушка тем временем закончила с крикуном, взяла карандаш и воткнула его в причёску над правым ухом — жестом, которым моя жена пятидесяти лет втыкала очки в седую стрижку.

Очередь дошла до меня. Я положил бланк в окошко. На стекле, изнутри, была пришпилена бумажка с машинописью: «Оператор КОРОЛЁВА Ж. В.»

— Москва, — прочла она с бланка. — Три минуты. Фамилия?

— Чья? — спросил я.

Она подняла глаза — молодые, двадцатилетние, еще не те, к которым я привык, — и посмотрела на меня с лёгким профессиональным сочувствием, как на Лозовую, которая опять не соединяется.

— Ваша.

— Фомин, — сказал я и пошёл ждать в дальний угол, к фикусу.

Москву дали через час сорок. «Москва, третья кабина» — объявила она на весь зал голосом, которым мне двадцать лет объявляли, что суп на плите, и я закрылся в кабине, где было надышано тремя поколениями командировочных, и стал слушать Рому.

Рома взял трубку на втором гудке и с ходу, без здравствуйте, сообщил, что коробка будет к среде, а дальше я совершил ошибку: сказал слово «плёнка».

— Чистую бери только TDK, — начал Рома с интонацией, с которой начинают лекцию на три пары. — Хром. Запомни: хром. Остальное — опилки на скотче. Мне тут приносили одну, я её вскрыл, ты бы видел этот подслой…

— Рома. Минута — пятнадцать копеек.

— Не перебивай, это важно. Подслой…

Я слушал про подслой, про осыпание, про то, что бывает с головками от плохого феррума, смотрел сквозь стекло кабины на затылок девушки за окошком и думал, что вон там, в двадцати метрах, сидит человек, на котором я женюсь через восемь лет, если не принять мер. А я хочу принять меры, при всем уважении к бывшей супруге.

Три минуты кончились. Я постучал в стекло и показал ей растопыренную пятерню — ещё пять. Она кивнула, не оборачиваясь, — увидела в отражении, — и где-то на невидимом мне пульте продлила мне разговор.

Двадцать чистых, TDK, в коробку к среде, деньги конвертом через Любу — до этого места мы с Ромой добрались на одиннадцатой минуте, из которых плёнке было посвящено девять. Я вышел из кабины мокрый, заплатил рубль шестьдесят пять и уходил из зала с чувством человека, который сходил в собственное прошлое по тарифу пятнадцать копеек минута.

Гриша продержался девять дней.

Сначала, когда я приехал к нему в красный уголок с тем же предложением, он выслушал меня, не выключая телевизора, и отказал с высоты своего «Фуная»:

— У меня аппарат японский. У меня канал свой. У меня свежак.

— Свежак у тебя четвёртым поколением, Гриша. И канал твой — это Эдик у «России», я его знаю в лицо.

— Иди, — сказал Гриша, — торгуй у себя.

Я пошёл. Торговля у меня шла. А через девять дней, в четверг, Гриша пришёл на Заводскую сам — в свитере с оленями, с лицом человека, у которого очередь у торцевой двери усохла до шести человек, потому что общага бегала теперь на Черёмушки, к Палычу, смотреть цветного Мёрфи.

Торговался Гриша долго и по всем правилам восточного базара, только базара у нас не было: был прейскурант.

— Мне как первому клиенту скидка положена!

— Первый клиент — Палыч.

— Я в городе первый начал!

— Поэтому с тебя сорок. Как со всех.

— А чего это как со всех, если я…

— Гриша, — сказал я, — условия одинаковые, потому что на одинаковых условиях никто ни на кого не в обиде. Ты мне ещё спасибо скажешь за то, что тебе нечего будет выторговывать у Палыча, а ему у тебя.

Этой мысли Гриша не понял, но почувствовал в ней глубину и сорок рублей отдал. А в дверях я добавил последнее условие, бесплатное:

— И кино на перекур больше не останавливай.

— Это моё кино! — взвился Гриша.

— Моё, — сказал я. — Ты его арендуешь. Хочешь есть — ешь до сеанса.

В почтамт я теперь ходил через два дня на третий: тираж требовал Москвы, как мартеновская печь требует руды, — постоянно и без выходных. Про график операторов я узнал на второй раз: смена в смену, и в чётные за стеклом сидела Королёва Ж. В., соединявшая Москву за три минуты, а в нечётные — женщина по фамилии Пыжова, при которой Москва наступала со скоростью ледникового периода. Я честно попробовал ходить в нечётные. Безопасность продержалась один визит и проиграла со счётом три минуты против двух часов.

В чётные всё шло стремительно. Настолько, что на третий раз я подал бланк и ответил на всю анкету раньше вопросов:

— Москва, сто пятьдесят три одиннадцать шестьдесят, три минуты, Фомин.

Королёва Ж. В. посмотрела на бланк, потом на меня, и в первый раз за наше знакомство в её глазах появилось что-то сверх профессии.

— Как будто сто лет знакомы, — сказала она.

— Около того, — сказал я.

Она улыбнулась — коротко, на выдохе, не для меня, а так, себе, в журнал регистрации, — и я пошёл к фикусу с ясным пониманием, что вот сейчас, этой репликой, я совершил первую за две жизни стратегическую ошибку, которую нельзя внести в тетрадь, потому что в тетради нет графы «сам виноват».

К концу марта сеть работала.

По вторникам старик собирал клуб, по средам крутил Палыч на Черёмушках, по четвергам — Гриша на Октябрьской, пятница-суббота были мои, и через весь город, из рук в руки, ходили шесть кассет второго поколения с моими подписями на торцах. Касса задышала: две точки давали восемьдесят в месяц на ровном месте, плёнка ехала от Ромы по тридцать, и каждая копия, сходившая ночью со станка, стоила мне тридцатку, а работала на троих.

Ночью, дожидаясь конца записи, я вышел на крыльцо и постоял.

Город лежал тёмный, в трёх местах его сегодня показывали кино, и во всех трёх — моё. В той жизни у меня было сорок два зала в девяти городах, и я помнил это чувство: где-то сейчас идёт сеанс, за который отвечаешь ты, а тебя там нет. Я думал тогда, что чувство это весит сорок два зала.

Оказалось — три точки и шесть кассет. Дело было не в количестве.

Я вернулся в комнату, где пёс на перемотке в обратную сторону выплёвывал бампер, и сел ждать щелчка.

Восьмое марта пришлось на воскресенье, и к концу детского сеанса я увидел свою упущенную выгоду в полный рост.

Она стояла в коридоре.

Детей в тот день набилось три захода, как всегда, — праздник праздником, а «Пиноккио» по расписанию, — и за последним заходом пришли матери. Человек десять. Они стояли в коридоре жилконторы, в пальто, с сумками, из которых торчали батоны и мимоза, и ждали. В комнату не заходила ни одна. Комната была не для них — это читалось по тому, как они стояли: так стоят у проходной, так стоят у кабинета врача, так стоит человек, который твёрдо знает, что за этой дверью происходит что-то нужное его ребёнку и не имеющее к нему самому никакого отношения.

Я открыл дверь, выпуская зал, и сказал в коридор:

— С праздником, милые дамы.

Женщины заулыбались, разобрали детей и ушли. А я остался стоять в дверях с профессиональным диагнозом, который в той жизни стоил бы мне трёх фокус-групп и месяца работы агентства: половина города не была у меня ни разу. Ровно та половина, у которой в руках семейный бюджет.