— Свежак, — Эдик наблюдал за моим лицом с удовольствием. — Года ещё нет. Там про вашего, кстати. Про русского. Наш всех бьёт полфильма.

— А потом?

— А потом его, — признал Эдик. — Но полфильма — наш. У меня её знаешь кто брал? Не скажу кто. Из телевизора человек.

У Гоши брали генералы, у Эдика — люди из телевизора. Я отметил, что понты в этом городе растут строго по эшелонам, и спросил цену.

— Двести, — уронил Эдик и, не меняя тона, прощупал: — А есть ли у области такие деньги?

Вопрос был геологический, чистой воды, и ответил я по всей науке, отработанной от Стародольска до этого багажника:

— При себе четвертной на дорогу. Деньги дома, в области. Понравится товар — приеду ещё.

— Все вы приедете, — вздохнул Эдик, но глаза его сделали пометку: мелочь, уважения не заслуживает.

Двести. На самом деле у меня в кармане лежало сто десять, и это были все деньги до дома. Я положил кассету обратно — медленно, с уважением, как кладут чужого ребёнка.

— Дорого для области?- посочувствовал Эдик без всякого сочувствия. — Есть вариант дешевле. Даже сильно дешевле, если у области голова есть.

Схема, которую Эдик разложил мне у багажника, звучала — для человека с улицы — почти красиво.

— Финн у меня есть, — вполголоса, доверительно. — Не финн, немец, но неважно. Уезжает в четверг, продаёт видак. «Панасоник», привозной, почти новый. За рубли не берёт — на кой ему рубли, ему марки нужны. Схема простая: ты даёшь мне рубли, я тебе меняю на марки по-божески, один к трём, ты покупаешь у немца аппарат за марки — и твой «Панасоник» встаёт тебе дешевле комиссионки в три раза. Все в плюсе. Я с тебя даже процент не возьму, мне немец должен.

Я слушал и чувствовал, как во мне борются два человека.

Один был владелец салона, которому позарез нужен второй аппарат: без него не работает перезапись, без перезаписи не работает Кэндзи, Рома и весь план. Этот человек уже считал: сто десять рублей, один к трём, у немца аппарат за триста марок — сходится, почти сходится, можно поторговаться…

Второй человек прожил шестьдесят три года и помнил статью восемьдесят восьмую УК РСФСР.

Валютные операции. До восьми лет — просто так, до пятнадцати — в крупных размерах, а в особо крупных страна за это расстреливала, и это не оборот речи: Рокотова и Файбишенко поставили к стенке за то же самое, чем Эдик предлагал заняться у багажника, буднично, как предлагают подвезти.

И этот второй человек очень вовремя вспомнил четверых с газетой и сектором.

— Ну? — Эдик ждал. — Немец в четверг улетает. Решать сегодня надо.

Я посмотрел поверх его плеча — спокойно, как смотрят, вспоминая. Человек с газетой больше не читал. Человек с газетой сложил её и шёл в нашу сторону прогулочным шагом, и от остановки, с другого угла, тем же прогулочным шагом шёл второй, и в их походках было то общее, что бывает у людей, начавших движение по одному сигналу.

Дальше я говорил уже на ходу вежливого отступления.

— Знаешь, Эдик, область подумает. Область марок боится, у области дети.

— Да какие… Стой, куда ты?

— Спасибо, дорого всё у вас, — громко, для пространства, произнёс я, отступая. — В комиссионке возьму, по-государственному.

Уходил я не бегом — ни в коем случае не бегом: правильным шагом человека, который не сошёлся в цене и обижен на весь свет. Через двор церкви, потом проходным, потом ещё одним, которые тело нашло само, — и уже из третьего двора, через арку, я увидел финал.

К бежевым «Жигулям» подъехала «Волга», из неё вышли двое, и человек с газетой предъявил Эдику что-то маленькое и красное. Эдик стоял у открытого багажника и стремительно уменьшался в размерах. Дублёнка осталась прежней — уменьшался человек внутри.

Веню взяли у парапета, походя, как берут с полки.

Я стоял в арке, дышал ртом и слушал собственное сердце, которое стучало не по возрасту тела. Между мной и «Волгой» было три минуты разговора и одно несостоявшееся «согласен».

Из арки я вышел не сразу.

Сначала обнаружилась интересная физиология: тело у меня было двадцатитрёхлетнее, со здоровым сердцем и сухими ладонями, а страх — шестидесятилетний, опытный, застарелый, и вдвоём им было тесно. Тело хотело бежать. Страх, который старше, объяснял ему, что бегущий человек в радиусе квартала от облавы — это подарок, перевязанный ленточкой.

Мы договорились и пошли шагом.

Через два квартала я зашёл в булочную и встал в очередь за хлебом, который мне не был нужен. Просто стоял среди людей, слушал «за нарезным кто последний», дышал тёплым хлебным воздухом и приходил в норму. Очередь — великое успокоительное: пока ты в ней стоишь, ты не преступник, не свидетель и не подозреваемый. Ты — за нарезным.

Батон я всё-таки купил — не зря же стоял.

До вокзала я ехал длинно, с двумя пересадками, которых не требовалось, и в метро поймал себя на том, что проверяю вагон — по привычке, которой у меня утром ещё не было.

В комнате отдыха я сел за тетрадь, но писать начал не сразу. Сначала посидел.

Потом записал — коротко, по существу, как пишут выводы после аварии.

Первое. Рынок у гостиниц — не мой рынок. Маржа там считается не в рублях, а в годах, и годы эти — не условные. Мой салон — тоже статья, если разобраться: нетрудовые доходы, спекуляция, всё как у людей. Но между моими статьями и восемьдесят восьмой лежит та же разница, что между щукой в реке и миной в реке: и то и другое кусается, но по-разному заканчивается рыбалка. Больше к гостиницам не хожу ни за чем и никогда, что бы там ни лежало в багажниках.

Второе. Оригиналы существуют. Я держал в руках заводскую кассету, и с этого дня я знаю, как выглядит начало родословной. Доставать мастера надо — но не у Эдиков. Мастера должны приезжать сами: через Сергеича, через Любу, через людей в погонах и без понтов.

Третье. Про немца с «Панасоником» я вспомнил уже в метро — и хорошо, что в метро, а не у багажника. Немцы с «Панасониками» бывают настоящие. Но настоящие продают их не через Эдиков у стенки, а через тёщины квартиры, где пахнет вареньем и стоит сервиз «Мадонна». У меня такой канал уже есть. Незачем было жадничать.

И четвёртое, последнее, — я записал его после паузы и с нажимом.

Сегодня меня спасла не осторожность. Осторожный туда бы не пошёл. Меня спасла профессия: я увидел расставленный зал раньше, чем сел в него. Повезло. Нужно быть умнее.

Я закрыл тетрадь, потушил свет и долго слушал, как за стенкой снабженец из Куйбышева ведёт во сне переговоры.

Утром меня ждало Медведково — двушка, где, по словам Гоши, живёт чокнутый Рома, пять видеомагнитофонов и бабушка.

После сегодняшнего слово «чокнутый» звучало как обещание отдыха.

Медведково встретило меня хрущёвками, снегом и тишиной спального района, в которой самым громким событием был скрип чужих валенок.

Дом я нашёл по адресу, купленному у Гоши, — обычная пятиэтажка, третий подъезд, — и уже на лестнице понял, что иду правильно: между вторым и третьим этажом на подоконнике сидели двое мужчин с сумками и молчали. Сумки были те самые, с квадратными углами.

— Вы к Роману? — уточнил я.

— А куда ещё, — отозвался первый без выражения.

— Вы за кем будете? — деловито добавил второй.

Очередь. На лестнице стояла очередь, и стояла она так буднично, как стоят за молоком.

Дверь в квартиру была обита дерматином и приоткрыта — не нараспашку, а на цепочке наоборот: заходи, кто записан. Я вошёл в прихожую и попал в другое государство.

Первое, что встречало гостя, — звук.

Квартира гудела. Ровно, на несколько голосов: где-то работали лентопротяжки, где-то вентиляторы, и подо всем этим, фоном, зудел электросчётчик у двери — я скосил глаза и удостоверился: диск в окошке крутился со скоростью, с какой в моей той жизни он крутился только в проекционной. Счётчик наматывал государству такие цифры, что государству лучше было не знать.

Второе — свет. Точнее, его отсутствие.