Четвёртую пару финансировали часы.

В понедельник в комиссионке мне выдали за проданный «Полёт» двадцать восемь рублей — тридцать минус комиссия, — и заведующий в нарукавниках проводил меня словами «заходите ещё, у вас хорошо продаётся». Во вторник я взял в универмаге четвёртую пару индийских, а в среду днём — вечером у меня была смена — мы с матерью провели четвёртый техпроцесс от начала до конца.

Процедили. Замочили. Скрутили узлами, стянули бигудёвыми резинками — жёлтыми и розовыми, что придавало производству легкомысленный вид. Восемьдесят градусов по её руке — она мерила ладонью над раствором и говорила «ещё» или «хватит», как говорят «майна» и «вира». Сорок минут по будильнику. Уксус. Три воды.

Развернули над ванной.

Получилось.

Не «почти», не «второй сорт» — получилось. Мрамор лёг по обеим штанинам глубокими разводами, тёмное с белым, как грозовое небо на плёнке, ни пятна лишнего, ни дыры. Из жёсткой индийской тоски за тридцать четыре рубля вышла вещь, за которой в этом городе — я знал это точно — стояла очередь, которая просто пока не приняла физическую форму.

Мы повесили её на верёвку в кухне и сели смотреть, как ходят под лампочкой разводы. Со стороны, наверное, это выглядело странно: взрослый мужик и женщина в кофте молча смотрят на штаны.

— И сколько, говоришь, за такое у спекулянтов? — спросила мать, не отводя глаз.

— Сто пятьдесят. Двести, если с наглостью.

Мать посчитала. Я видел, как она посчитала: себестоимость, выход, минус брак, — у неё это происходило само, помимо воли, как у меня с очередями.

— Мля, — тихо выругалась она.

За всю мою жизнь — за обе моих жизни — я слышал от неё это слово третий раз. Первые два касались правительства, в 91-м и 93-м.

— Вот и я примерно так же подумал, — согласился я.

В пятницу завод кончился.

Кончался он через обходной лист — бумажку, с которой предстояло обойти пять инстанций и собрать подписи людей, которым я ничего не должен, что они и подтвердят печатью.

В заводской библиотеке, о существовании которой я узнал из обходного, пожилая библиотекарша долго искала мой формуляр в картотеке.

— Вы у нас ничего не брали, — сказала она наконец с лёгким недоумением.

— Ни разу.

— Идеальный читатель, — вздохнула она и расписалась.

В инструменталке я сдал спецовку и номерок. Кладовщица осмотрела спецовку с пристрастием — спецовка была казённая, а казённое на этом заводе любили сильнее личного — и нашла её состояние удовлетворительным. В кассе мне отсчитали расчёт: шестьдесят один рубль сорок копеек, полмесяца плюс компенсация за отпуск, которого у меня не было и уже не будет.

Последней в обходном стояла Раиса Павловна.

Она сверила подписи, шлёпнула печать и выдала мне трудовую книжку — серую, тощую, с двумя строчками: принят, уволен. Вся производственная биография Фомина А. В. умещалась теперь в один разворот и читалась, по её же науке, как «летун».

— Раиса Павловна. Я тогда некрасиво поступил. Вы поручились, а я… В общем, извините.

Она посмотрела на меня поверх очков. Долго.

— Мать твоя приходила уже, — сказала она. — С тортом. Сидели тут, торт ели, тебя ругали. Хорошо посидели.

— Теперь я. Без торта.

— Без торта оно честнее. — Она убрала мою папку в шкаф, к сотням таких же. — Ладно, Фомин. Живи. Только далеко не уезжай — мне же интересно, чем кончится.

Вечером я отработал последнюю смену. Мы с Петровичем перекладывали детали из железной тары в деревянную — в последний раз для меня и в тысячный для него — и говорили о чём угодно, кроме этого. В полночь я пробил табель, и до проходной мы дошли вместе.

— Ну, — сказал Петрович и переложил пустую авоську из руки в руку.

— Заходи, если чего, — сказал я. — Скоро позову. Будет куда.

— Это ты про кино своё?

— Про него.

Петрович кивнул — не «посмотрим», а именно кивнул, как расписался.

— «Экипаж» чтоб был, — сказал он и пошёл к остановке.

Завод кончился без оркестра, в полночь, у вертушки. Мне понравилось, как он кончился.

Дома, несмотря на первый час ночи, горел свет: мать сидела на кухне, а на столе перед ней лежала наша мраморная пара — разложенная, разглаженная, как образец на комиссии.

Судя по всему, эти два дня она молчала не просто так. Она считала.

— Сел, — скомандовала она. — Значит, так. В универмаге по тридцать четыре брать будешь — никакой хлорки не напасёшься. Пойдёшь к товароведу. Спросишь индийский неликвид — у них с лета партия висит, которую они списать не могут, я в очереди слышала. Уценённые, по восемнадцать, а партией возьмёшь — может, и по пятнадцать отдадут, им квартал закрывать.

Я посмотрел на мать с уважением, которого не всегда удостаивался мой коммерческий директор.

— И бак, — добавила она, поднимаясь, — купишь себе отдельный. Мой чтоб к субботе был отмыт. В моём — бельё.

Дверь за ней закрылась.

Я остался на кухне с первой удачной парой, запахом уксуса, трудовой книжкой в кармане и полным ощущением, что только что подписал с ОТК комбината искусственных кож договор о совместной деятельности.

Условия меня устраивали.

Товароведа универмага звали Нелля Аркадьевна, и я почему-то сразу понял, что здешний директор слушает ее как родную маму.

Кабинет её нашелся в конце коридора за торговым залом, где пахло картоном и мышами. На стенах висели графики выполнения плана, из которых следовало, что план выполняется, а на подоконнике стоял алоэ в трёхлитровой банке, размерами наводивший на мысли о хищной флоре.

— По какому вопросу?

— По вопросу индийских джинсов, — ответил я. — Которые у вас с июля висят и не идут.

Она подняла на меня глаза. Взгляд был усталый, но заинтересованный: люди, приходящие к товароведу говорить о его личной боли, встречаются реже, чем люди, приходящие говорить о своей.

— А кто вам сказал, что не идут?

— Очередь, — честно ответил я.

Партия была в двести двадцать пар, завезена в июле по разнарядке, и с тех пор с ней произошло всё, что могло произойти. Их уценили с сорока двух до тридцати четырёх. Их выставили на видное место. Их поставили в отдел «Товары для мужчин» рядом с рубашками, потом в отдел «Молодёжный» рядом с ветровками, потом обратно.

Никто не брал.

Причины я знал наизусть — в той жизни я двадцать лет смотрел, как хороший фильм не идёт из-за плохой афиши. Здешние джинсы были синие до фиолетовости, крой имели такой, будто его разрабатывали для человека без бёдер, а главное — на них не было ни одной заклёпки, ни одного лейбла, ни единой строчки латиницей. Стародольский покупатель платил тридцать четыре рубля не за штаны. Он платил за то, чтобы штаны выглядели заграничными. Эти выглядели старым фондом.

— Беру двадцать пар, — сказал я.

Нелля Аркадьевна поставила чашку.

— Двадцать?

— Двадцать. По пятнадцать.

— По пятнадцать? — Она даже не рассердилась, ей стало интересно. — Молодой человек, они у меня по тридцать четыре уценённые.

— И висят четвёртый месяц. В декабре вам их спишут по акту, и вы напишете объяснительную. А так — двадцать пар уходят до квартального отчёта, одной строкой, и это не вы плохо торговали, это партия реализована.

Тишина в кабинете стояла ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы посчитать в уме.

— А тебе они зачем? — спросила она наконец, перейдя на «ты», что в её системе означало допуск к разговору.

— Перепродам.

Я сказал это ровно, глядя ей в глаза. Нелля Аркадьевна работала в торговле двадцать лет и врать себе позволяла только по делу; правда, сказанная прямо, ставила её в положение, из которого проще всего было выйти согласившись.

— По восемнадцать, — поторговалась она. — И не двадцать, а сорок.

— По шестнадцать. И тридцать.

— По восемнадцать тридцать пар, и я тебе их подберу по размерам, а не что попало, — отрезала она. — И бумагу на них выпишу как на уценённые с дефектом. Дефект найду, не переживай.