— Облисполком, — сказал я. — По инициативе кинофикации. При участии ВЛКСМ.

— Облисполком, — повторила тётя Валя с глубоким сомнением. — Ну-ну.

И пошла ставить чайник, прихватив с подоконника газету — подстелить под горячее.

Зал нашёлся сам — как в этом городе находилось всё, что было нужно, стоило только перестать его искать.

Кинотеатр «Спутник» на Первомайской закрыли на ремонт в восемьдесят четвёртом, и с тех пор ремонт в нём шёл так, как идёт ремонт во всех закрытых на ремонт учреждениях страны: на табличке. Сто двадцать мест, будка с двумя проекторами, которые никто не вывез, потому что никто не выписал на них накладную, фойе с мозаикой про покорение космоса и буфет, где на стойке три года стоял забытый стакан с засохшим чаем, как экспонат.

Облисполком передал «Спутник» горкому комсомола под показательный молодёжный видеоцентр в пятницу, через девять дней после совещания. Кручинин, по слухам, подписал бумагу, не садясь, со словами «месяц, и чтоб я про это больше не слышал». Вадим Геннадьевич получил ключи, обошёл здание один раз, посмотрел на мозаику, на стакан, на провалившиеся ряды — и поехал ко мне.

— Вот, — сказал он, положив связку на стол в красном уголке. — Ваше.

— Горкомовское.

— По документам — горкомовское, — согласился Вадим Геннадьевич. — А по существу — я в этом ничего не понимаю, и вы это знаете, и я знаю, что вы знаете. Договор подряда с вами как с индивидуалом — я подготовил. Тридцать процентов, как у «Родины». — Он помолчал. — И это… Андрей Викторович. Кресел нет. Вообще. Их в восемьдесят пятом списали и вывезли, а новые не завезли, потому что ремонт.

Сто двадцать мест без единого кресла. Зал, в котором можно было только стоять, — а стоячих в Положении, пункт третий, моей же рукой, было ноль.

Кресел в городе не было. Кресел не было в области. Кресла для зрительных залов распределялись Госпланом, заявку на них подавали за два года, и получали их в лучшем случае через три, причём не те. Гена с радиофака предложил собрать из списанных стульев ДК; Гриша предложил лавки, и сам же испугался своего предложения; Юрка предложил подушки на полу, «как у японцев», и был прав в том смысле, что у японцев так действительно было, но в Положении про японцев не говорилось ничего.

Я пошёл к Нелле Аркадьевне.

Не за креслами — за советом. В кабинет за торговым залом, где пахло картоном и мышами, где на подоконнике рос алоэ-хищник в трёхлитровой банке и где девять месяцев назад я начал всё, что начал, с двадцати пар индийских джинсов, которые никто не брал.

Нелля Аркадьевна выслушала меня, глядя поверх очков, и лицо у неё стало то самое, с которым она в октябре спрашивала «а кто вам сказал, что не идут?».

— Кресла, — повторила она. — Для зала.

— Для зала. Сто двадцать.

Она встала, сняла с гвоздя связку ключей, и мы пошли вниз, в подвал универмага, где за решёткой, в пыли, под брезентом, стояло то, о чём в этом городе знала, я думаю, только она.

Кресла. Откидные, деревянные, с дерматиновыми сиденьями цвета «бордо», соединённые по шесть в секцию. Двадцать секций. Сто двадцать мест.

— Прошлым летом пришли, — сказала Нелля Аркадьевна, сдёргивая брезент. — По разнарядке. Для актового зала ДК строителей. А ДК строителей не достроили. Вернуть на базу нельзя — база не принимает, у неё план. Продать нельзя — частным лицам кресла не отпускаются, да и куда частному лицу сто двадцать кресел. Списать нельзя — новые. Стоят. — Она посмотрела на меня. — Неликвид.

Я смотрел на двадцать бордовых секций и слышал, как у меня внутри, под грудиной, щёлкает что-то очень старое. Девять месяцев назад в этом же здании я купил первый неликвид, и он дал мне капитал. Теперь в этом же здании стоял последний, и он давал мне зал.

— Сколько?

— Горкому — по безналу, по госцене, одной строкой, до конца квартала, — отчеканила Нелля Аркадьевна. — Как партия, реализованная учреждению. Мне — закрытая позиция и никакой объяснительной. Тебе… — она поискала слово, — тебе ничего. Тебе — кресла.

— По восемнадцать, — сказал я, не удержавшись.

Нелля Аркадьевна посмотрела на меня и засмеялась — первый раз за всё наше знакомство в голос.

— По восемнадцать, — сказала она. — Мраморный король. Запомнил. — И уже серьёзно, отряхивая руки от пыли: — Одно скрипит. Я их все проверила, я товаровед, я партию на слух принимаю. Одно — скрипит. Честно тебе говорю, чтоб потом без претензий. Какое — сам найдёшь.

Уходя, в дверях подвала, она обернулась.

— На открытие приду, — сказала Нелля Аркадьевна. — С папой. Он сказал, что это будет первый раз за тридцать лет, когда я приду к нему на кино. А я ему сказала — не к тебе, а к Фомину. Он обиделся. — Она помолчала. — Но придёт.

Ковёр я купил у Гнатюка в среду. Два на три, ГДР, не хоженый. Гнатюк отдал его за сорок, с гордостью и с напутствием:

— Не хоженый! Ты понял? Не хоженый!

— Будет хоженый, товарищ старший прапорщик, — сказал я. — Весь город по нему пройдёт.

Гнатюк посмотрел на меня с сомнением, как смотрят на человека, который собирается постелить ковёр на пол, — и было видно, что он этого не одобряет, но деньги взял.

Ковёр лёг в фойе, под мозаику с космонавтом, и первым по нему прошёл Гриша — с отвёрткой, мотком провода и выражением лица, с которым средневековые инквизиторы входили в деревню, где подозревали ересь. Гриша обследовал «Спутник» за три дня, каждую розетку, каждый метр проводки, и составил мне акт на четырёх листах, начинавшийся словами «Удлинителей не обнаружено» и кончавшийся словами «Удлинителей не обнаружено». Посередине было про заземление. Гриша писал его с таким удовольствием, что я понял: человек нашёл призвание.

Кресла ставили всей артелью: Юрка, Гриша, четверо каратистов, Витя Тарасов, дед Игнатьев, который пришёл «глянуть» и остался руководить, и Толик, который привёз от кузнечного цеха набор ключей и молча отказался брать за это деньги. Проход между секциями я разметил сам, мелом, как в октябре. Метр двадцать. Тётя Валя пришла на третий день с жёлтым сантиметром, проверила в пяти местах и вынесла: метр двадцать один. «С запасом», — сказала она и ушла ставить вёдра.

Вёдер в «Спутнике» было четыре. По одному у каждого выхода, и выходов было четыре. Тётя Валя ставила их сама и никому этого не доверила.

Детские рисунки переехали в фойе в пятницу. Нитка, которую тётя Валя натянула в красном уголке в январе, к июню шла в шесть рядов, и в фойе «Спутника» её перевесили под мозаику с космонавтом, так что теперь космонавт летел над котом, мышью, слонёнком, пауком, пчёлкой и двумя девочками в синем на белых планерах. Витя Тарасов развешивал сам и следил, чтобы ни один рисунок не висел криво.

Иру перевели в «Спутник» бумагой, лежавшей в папке «на подпись» четвёртой сверху.

Сверху лежало предписание пожнадзора о состоянии огнетушителей — подлинное, свежее, Гриша постарался. Роберт Иванович, вернувшийся с больничного, прочёл его целиком, дважды, испугался, велел проверить огнетушители — и дальше подписал стопку не глядя. Четвёртым лежало распоряжение о переводе кассира Ирины… — фамилию я впервые увидел на этой бумаге и выучил с первого раза — … в порядке шефской помощи в молодёжный видеоцентр горкома ВЛКСМ на должность старшего кассира-администратора.

Вечером, рассказывали, он спросил у бухгалтерши, кто теперь будет продавать билеты. Бухгалтерша сказала: касса, Роберт Иванович. Он подумал и сказал: давно пора. И ушёл домой.

Касса в «Спутнике» была настоящая — окошко слева, как в «Родине», с полукруглым вырезом в стекле и полочкой изнутри. Ира пришла принимать её в понедельник, обошла, посмотрела, поставила на полочку свой термос — клетчатый, китайский, с пробкой на цепочке, — отошла на шаг, посмотрела, как он стоит, и поправила.

— Кассу держу я, — сказала она. — А считают двое. Порознь.

— Кто второй?

— Ваша мама, — сказала Ира. — Мы с ней договорились. Она сказала, что у них на комбинате так весовую вели.