На дверях висел замок и бумажка: «1–3 мая — выходные дни».

И ведь знал же, что Первого — демонстрация, но знал где-то глубоко, в районе генов, и достать это оттуда вовремя не смог. Картина, однако, получалась очень кинематографичная: пПервый частник города Стародольска стоял на пустом крыльце финансового органа, а мимо, по улице, к площади, уже стягивались колонны: комбинат нёс транспаранты, машзавод нёс портреты, детсады несли шары. Я развернулся и пошёл против потока, с папкой под мышкой, единственный человек в городе, идущий Первого мая не туда, — и двое с машзавода, узнав, крикнули мне из колонны: «Фомин! 'Экипаж" когда⁈»

Долги мои знали в лицо даже на демонстрации.

Четвёртого, в понедельник, к открытию, я был первым у окошка. Инспекторша в кримплене приняла заявление, прочла его дважды, шевеля губами на ссылках, — придраться в нём было не к чему, я писал его со всей душой, — и выдала мне квитанцию на госпошлину и первую в этом городе резолюцию новой эпохи:

— Удостоверение будет к пятнадцатому. Если спустят бланки. — Она посмотрела на меня почти с сочувствием. — Походите пока так.

Так я и походил. Ровно десять часов.

Они пришли в понедельник вечером, в девятнадцать двадцать, когда я перематывал субботние кассеты. Кассу я закрыл ещё тридцатого — вешать на дверь «технический перерыв» меня научила одна знакомая касса: девять дней между старым законом и новой бумагой я решил простоять с бесплатными детскими и клубом, без единой копейки через порог, потому что глупее всего тонут в апреле те, кто доплыл до мая.

Их было двое в штатском, и с ними — Сомов. По лицу Сомова я понял всё раньше, чем старший показал удостоверение: участкового привлекли по территориальности, час назад, и мнения его не спрашивали.

— Капитан Горбунов, ОБХСС. — Старший был лет сорока пяти, невысокий, с портфелем, с лицом человека, который двадцать лет слушает враньё и научился не тратить на него мимику. — Поступил сигнал. Постановление на осмотр помещения — ознакомьтесь. Понятых пригласите, товарищ старший лейтенант.

Понятых Сомов привёл из двора, каких нашёл, и нашёл он бабу Шуру и Толика.

Дальнейшие два часа сорок минут я наблюдал процедуру, которую в той жизни проходил четырежды, только там она называлась выемкой, люди были в масках, а понятых привозили с собой. Здесь всё было человечнее и оттого страннее. Горбунов работал медленно и очень чисто: каждый предмет — в опись, каждую кассету — под номером, наклейку — дословно. Второй, молодой, писал.

Толик понятым быть отказывался.

— Я лицо заинтересованное, — заявил он с порога, воспроизводя интонацию Аркадия Ильича до последней запятой. — Я постоянный зритель. Беру самоотвод.

— Самоотвод на собраниях, — терпеливо объяснил Горбунов. — Вы понятой. Ваше дело смотреть и расписаться.

— Вот я и говорю, — не сдался Толик, — насмотрелся уже. Про такое кино было. Там тоже сначала распишись, а потом…

Дорассказать ему не дала баба Шура, у которой процедура вызвала не протест, а прилив хозяйственности. Она сопровождала опись, как приёмку:

— Ведро не пиши, ведро казённое, жэковское. И песок ихний. А вот тряпку пиши, тряпка евонная… хотя нет, тряпку Валентина давала. Тряпку тоже не пиши.

Молодой сбивался и переспрашивал. Горбунов не сбивался. Он дошёл до полки, и в протокол, под диктовку, ровным канцелярским голосом, пошла моя фильмотека:

— Кассета видеомагнитофонная, надпись на наклейке: «Том и Джерри». Одна штука. Кассета, надпись: «Дамбо». Одна штука. Кассета, надпись иностранными буквами, не читается. Одна штука. Кассета, надпись: «Кино про собаку»…

На «Наташе не давать» он остановился и в первый раз за вечер посмотрел на меня по-человечески.

— Кто такая Наташа?

— Не могу знать. Кассета куплена с рук, с наклейкой.

— Все вы так говорите, — серым голосом ответил Горбунов и продиктовал: — Кассета, надпись: «Наташе не давать». Одна штука.

Изъяли всё железо: «Электронику», «Панасоник» и прокатный «Рубин», на который я тут же, поверх описи, предъявил договор горбытуправления. Горбунов договор прочёл, поморщился — я видел, что он понял, какая переписка ему теперь предстоит с прокатным пунктом за изъятие государственного телевизора у государства, — но «Рубин» всё равно записал: система не умела останавливаться на полпути.

Тетрадь лежала у меня во внутреннем кармане куртки, и куртка была на мне. Постановление было на осмотр помещения. Личный досмотр — другая бумага, другая санкция, и Горбунов, судя по аккуратности, это знал лучше меня.

Уходя, Горбунов оставил мне копию протокола и повестку на четверг — «для дачи объяснений». Сомов выходил последним. В дверях он задержался, посмотрел на опустевший угол, где час назад стояла аппаратура, и спросил тихо, не по-протокольному:

— Сам-то понял, откуда дует?

— Понял.

— Ну вот и я понял, — заявил Сомов и вышел.

Мать прочла протокол за кухонным столом, дважды, с карандашом — так, как читала когда-то сопроводительные на бракованную партию.

Я ждал чего угодно: «вот так же отца», валидола, крика. Компаньон повела себя иначе. Компаньон нашла в протоколе три нарушения.

— Здесь, — карандаш ткнул в опись. — «Телевизор 'Рубин"» — а инвентарный номер проката не переписан, у них на задней стенке бирка. Здесь: время окончания не проставлено. И понятая Шурыгина расписалась только на второй странице, а на первой — нет. — Она подняла на меня глаза. — Опись, составленная с нарушением, — не документ, а черновик. У нас на комбинате за такую опись из ОТК выгоняли.

— Мам, ты откуда это всё?

— Клавку когда судили, весовщицу, я все бумаги прочитала, какие достала. Интересно было, за что человека сажают. — Она отложила карандаш. — Выяснилось: наполовину — за свои же подписи. Ты в четверг подписывай только то, что сам прочитал два раза. Медленно читай. Пусть ждут, им положено ждать.

А потом наступили три дня, за которые я узнал много нового и приятного.

Я никого не просил. Я — человек, у которого на каждый случай жизни был план, на эти три дня не планировал ничего, кроме повестки. План был у города.

Во вторник утром тётя Валя вынесла из недр ЖЭКа папку, о существовании которой я не подозревал. В папке, подшитые, лежали: заявка на побелку красного уголка, выполнено силами общественности; заявка на ремонт проводки, выполнено; акт об оборудовании уголка противопожарным инвентарём; благодарность жилконторы активу дома за содействие. Всюду, где полагалось имя, стояло моё, и половину этих бумаг я видел впервые.

— Ты когда розетку менял и когда красил — я всё писала, — сказала тётя Валя. — Не для тебя. Для порядку. Бумага есть — работа была. Бумаги нет — не было работы. — Она сунула папку мне. — Снеси ихнему капитану. Пусть видит: человек полгода на общественных началах помещение содержал. А деньги… — тётя Валя поджала губы, — какие деньги? Я никаких денег не видала.

Тридцать рублей в месяц она брала у меня наличными с октября, без единой расписки, и сейчас, глядя ей в глаза, я понимал, что эта женщина только что, не моргнув, положила на кон собственную голову рядом с моей.

В среду в ОБХСС явился Аркадий Ильич — сам, без приглашения, при полном параде, с портфелем. Мне об этом визите рассказала Ира, а ей — весь кинотеатр «Родина», потому что старик отпросился у Роберта Ивановича «по служебной надобности» впервые за одиннадцать лет. В кабинете Горбунова он пробыл сорок минут и оставил там: план кинолектория с печатью, акт областной инспекции с «рекомендовано к распространению», справку о шефской культурно-массовой работе — и заявление. В заявлении методист кинотеатра «Родина» просил вернуть изъятое имущество культурно-просветительного назначения, «поскольку срыв работы кинолектория в мае месяце поставит под угрозу выполнение квартального плана, согласованного с областью».

Старик бил по системе её же оружием: он единственный в городе умел объяснить власти, что, арестовав видеомагнитофон, она сорвала себе отчётность.