Я читал его четыре раза. Первый раз — как читают телеграмму: что случилось. Второй — как читают договор: что разрешено. Третий — как читают договор во второй раз: что запрещено. Четвёртый раз я читал его так, как в той жизни читал проекты федеральных законов о кино, — с карандашом, выписывая на левую страницу возможности, на правую — капканы.

Возможностей было три строчки. Капканов — полторы страницы.

Но главное в этой серой тетрадке было не написано, а зашито, и видел это, кроме меня, вряд ли кто-нибудь от Балтики до Камчатки: впервые за шестьдесят лет государство печатным текстом признавало, что человек может работать на себя и это не преступление. Со всеми оговорками, с патентом, с запретом наёмного труда, с «в свободное от основной работы время» — но признавало. Я знал, что будет дальше: через год — кооперативы, через пять — всё остальное. Эта тетрадка была первой каплей, и я единственный в городе стоял под ней с подставленным ведром.

Первого мая закон вступал в силу. Для всей страны это был день солидарности трудящихся. Для меня — день, когда моё предприятие рождалось второй раз, теперь на бумаге.

За девять дней до праздника я пошёл в горфинотдел — заранее, потому что за две жизни усвоил: к окошку, которое откроется первым числом, очередь занимают в апреле.

Очереди не было.

Горфинотдел жил своей апрельской жизнью: сводили квартальные, пахло сургучом и мастикой, в коридоре под доской «Их разыскивает налоговая инспекция» — доски такой не было, но по атмосфере полагалась — сидели два бухгалтера с папками. Инспектор по неналоговым доходам, женщина в кримпленовом костюме цвета несбывшихся надежд, выслушала меня, не снимая колпачка с ручки.

— Чего оформить?

— Регистрационное удостоверение на индивидуальную трудовую деятельность. С первого мая. Закон от девятнадцатого ноября восемьдесят шестого года.

— Это я знаю, что закон, — сказала она тоном, из которого следовало, что про закон она слышит второй раз в жизни и оба раза от меня. — Инструкции нет.

— Какой инструкции?

— По исполнению. Закон — это закон, а работаем мы по инструкции. Инструкцию спустят — приходите.

— А когда спустят?

— Спустят — тогда и будет когда. — Она всё-таки сняла колпачок, но только чтобы записать что-то своё, квартальное. — Вы вообще по какому виду собрались?

— Демонстрация кинофильмов. Организация культурного досуга населения.

Она открыла ящик, достала перечень — уже был перечень, машинописный, четвёртая копия, слепая, — и повела по нему пальцем. Палец прошёл кустарно-ремесленные промыслы, пошив, вязку, ремонт обуви, фотографирование, обучение кройке, извоз — и упёрся в конец страницы.

— Нет такого вида.

— Список открытый, — сказал я. — Статья девятая: «и другие виды деятельности, не запрещённые законодательством».

Инспекторша посмотрела на меня поверх перечня — впервые за разговор по-настоящему, как смотрят на явление.

— Молодой человек, — сказала она. — Вы поймите правильно. Вы у меня — первый. Вообще первый, с ноября. Мне никто не звонил, ничего не спускал, бланков нет, ставок нет, я даже не знаю, какая пошлина. Вы придите после праздников, а?

— Приду первого.

— Первого — демонстрация.

— Вот именно, — сказал я, но шутку она не приняла, потому что не поняла, а объяснять было рано лет на пять.

Уходил я довольный. В той жизни я заплатил бы любые деньги за то, что получил сейчас бесплатно: подтверждение, что рынок пуст. Ни конкурентов, ни очереди, ни даже бланков. Государство открывало дверь, возле которой стоял один я, и то, что дверь пока не умела открываться, было вопросом техники.

Про горком комсомола я вспомнил из будущего.

В той жизни я хорошо помнил, чьими были первые видеосалоны, когда они через год-полтора хлынут по стране официально: комсомольскими. Центры НТТМ, молодёжные хозрасчётные объединения, «Видеотека при РК ВЛКСМ» — к восемьдесят девятому в каждом райцентре будет стоять комсомольский видеосалон с «Рэмбо» и кооперативным чаем, и деньги эти вскормят половину людей, с которыми я потом тридцать лет сидел на форумах. Схема уже существовала — постановление о научно-техническом творчестве молодёжи вышло в марте, я прочёл его в «Комсомолке» дважды. Схеме не хватало одного: чтобы кто-нибудь в городе Стародольске догадался, что она про видео.

Я решил подарить городу эту догадку на год раньше срока. Не из щедрости — из арифметики: мне к маю нужен был зал для Кэндзи и вывеска для Жоры, а комсомол был единственной конторой в стране, которой уже разрешили хозрасчёт и ещё не объяснили, что с ним делать.

Горком ВЛКСМ занимал второй этаж здания на площади, и пахло там не сургучом, как в финотделе, а свежей краской и спортинвентарём. Второго секретаря звали Вадим Геннадьевич, было ему лет двадцать восемь, и я понял с порога, что попал по адресу: на столе между вымпелами стоял калькулятор «Электроника», и стоял он не для мебели — у клавиш был затёртый вид.

Первые десять минут я излагал, а Вадим Геннадьевич конспектировал, и это были лучшие десять минут для наблюдения за работой системы, какие мне выпадали с октября.

Потому что конспектировал он не то, что я говорил.

Я говорил: «спрос». Он записывал: «интерес молодёжи».

Я говорил: «выручка, самоокупаемость с первого месяца». Он записывал: «без привлечения бюджетных средств» — и подчёркивал.

Я говорил: «зал на сто мест, два сеанса в вечер, репертуар мировой классики и приключенческого кино». Он записывал: «охват до полутора тысяч человек в неделю» — я видел, как он умножил, быстро и правильно, — и это число обводил рамочкой.

Я говорил ему про будущее. Про то, что через два года такие центры будут в каждом районе, что первые встанут снятыми сливками, что молодёжь всё равно смотрит видео — вопрос только, по подвалам или у них, с билетом и уголком печати. А он слышал отчётность. Он слышал строку в докладе на областной конференции: «по инициативе горкома создан первый в области хозрасчётный молодёжный видеоцентр, охват — цифра, доход — цифра, без привлечения — подчёркнуто».

И самое интересное: мы друг друга полностью устраивали. Я двадцать лет работал с чиновниками и знал это состояние наизусть — когда твоё дело и его карьера случайно едут в одну сторону, и надо только не мешать ему грузить своё.

— Интересно излагаете, — сказал Вадим Геннадьевич, дописав. — А вы, простите, кто по комсомольской линии?

— Студент-вечерник. Член ВЛКСМ, взносы плачу. — Взносы я действительно платил, аккуратнее всех в группе: рубль страховки в месяц за чистую учётную карточку был лучшей сделкой этого века.

— Студент, — повторил он с удовольствием: строка «инициатива студенческой молодёжи» легла в его доклад сама. — А практический опыт в этой сфере у вас откуда?

Вопрос был с двойным дном, и дно он показал мне честно, глазами: он знал. Разумеется, он знал — город на четыреста двадцать тысяч, и половина его аппарата пересидела у меня в зале ещё до Нового года. Отвечать надо было в его системе координат.

— Веду кинолекторий при агитплощадке ЖЭК номер шесть, — сказал я. — Совместно с методистом кинотеатра «Родина». Опыт в апреле изучен облкинофикацией, рекомендован к распространению. Могу представить акт.

— Представьте, — с облегчением сказал Вадим Геннадьевич: я легализовался в его бумажном мире, и теперь со мной можно было работать. — И вот что. Подготовьте предложения в письменном виде. Расчёты, помещение, оборудование, репертуарная политика. Страницы на три. Посоветуемся с первым, вынесем на бюро.

— К какому сроку?

— Ну, не горит же, — сказал человек, у которого горело всё, кроме этого. — К маю давайте.

Предложения я писал две ночи, и это был первый в истории города Стародольска бизнес-план.

Я писал его с наслаждением, которого не испытывал со времён первой тетрадной страницы. Двадцать лет я подписывал такие документы не читая — их писали мне юристы, финансисты и один звонкий отдел, который назывался «GR» и стоил, как хороший кинозал. Теперь я писал его сам, от руки, печатными буквами, на языке, которого ещё не существовало, — переводя с языка, которого уже не существовало для меня.