От короткого «Вик» перехватывает горло. Так он звал меня наедине. Сжимаю ложку, пока узор не впечатывается в палец. Не называй меня так. При них не смей.

Имя короткое, как касание. Удар в грудь и ниже. Помню, как он шептал его у реки, когда перевязывал мне палец футболкой. Помню, как губы касались виска. Сейчас это же имя звучит как команда. А тело всё равно отзывается: тепло между ног, тяжесть в груди, глупое желание, чтобы он сказал его ещё раз — без зрителей.

Кладу ложку возле чужой чашки. Сажусь снова.

— Расскажи о себе, — предлагает Макс.

— Ты со мной второй год учишься.

— Ну, мы же не все знаем. Где живешь, например?

Называю район. Один из незнакомых парней присвистывает.

— Сюда добираться дольше, чем работать.

— Я успеваю.

— А мать чем занимается? — спрашивает Алекс.

Данила поднимает на него глаза.

Я замечаю это движение и почему-то жду, что он остановит. Как остановил камеру. Но Данила отпивает чай.

— Сейчас не работает, — отвечаю, придвигая чашку ближе.

— А отец? — Алекс лениво крутит телефон, не отводя глаз.

— Его нет. — Я смотрю в чай, пока голос не становится ровнее.

— Понятно. Поэтому у нас такая самостоятельная.

Я беру чашку. Держу обеими руками, чтобы не дребезжала о блюдце. В голове крутится: дома осталась мамина каша, я так и не убрала ее в холодильник.

— Денег сколько дают? — спрашивает второй незнакомый парень.

— За статистику или за гостеприимство? — уточняет Макс.

Смеются. Чай обжигает язык. Я проглатываю, не почувствовав вкуса.

— Данила, достань проект.

— Мы отдыхаем.

— Я работаю. У тебя в расчете два спорных места. Преподаватель наверняка отметил.

Он смотрит на меня долго. Затем тянется к лежащей на кресле папке и бросает ее на стол. На первой странице действительно две красные пометки.

Долгий взгляд снова цепляет рот, потом глаза. В этом взгляде нет шутки Макса. В нём есть то, что было на кухне. Хочу и ненавижу. Хочу, чтобы гости провалились. Хочу, чтобы он выгнал их и остался смотреть так только на меня. Стыдно до дрожи. Сжимаю карандаш сильнее, чем нужно.

— После гостей.

— Хорошо. Я пока посмотрю.

Переворачиваю лист, достаю карандаш. Зачеркиваю ошибку, которую вчера показывала трижды. Вокруг продолжается разговор, но теперь я могу смотреть в бумагу.

Макс кладет телефон поверх расчетов.

— Ты чего такая деловая? Мы общаемся.

Я передвигаю его телефон обратно.

— А я отвечаю на вопрос, за что мне платят.

Кто-то коротко хмыкает. У Макса дергается щека. Данила откидывается в кресле и больше не просит меня ничего принести.

Один из незнакомых парней достает мелочь и кладет возле моей чашки.

— За чай. Без обид.

Я смотрю на монеты. Их три. Одна крутится, пока он придерживает ее ногтем.

— Забери, — выговариваю, глядя на его пальцы.

— Что, мало? — он толкает монету ко мне, явно довольный тишиной.

Макс наклоняется посмотреть, сколько там. Алекс смеется в ладонь. Данила переводит взгляд на деньги, потом на меня. Ждет. Пальцы сводит.

Сумка рядом, до двери несколько шагов. Если уйду, первым делом придётся позвонить Елене Петровне. Представляю, как буду подбирать слова, объяснять, почему не закончила занятие, и остаюсь сидеть.

Пододвигаю блюдце к парню. Чашка звякает.

— Раз платишь за обслуживание, начинай с того, чтобы научиться разговаривать.

— Да пошутили же.

— Я тоже. Смешно?

Он собирает монеты, прячет в карман. Я делаю вид, что ищу ластик, потому что смотреть на них больше не могу. Под столом колено трясется так сильно, что приходится прижать его ладонью.

Данила опускает глаза.

Пусть отвернется.

Гости уходят через час. Я слышу, как в прихожей один спрашивает, всегда ли у Зверева такие занятия. Ответ тонет в хлопке двери.

Собираю чашки. Свою почти не тронула.

— Хорошо себя вела, — говорит Данила за спиной.

Ставлю поднос обратно.

Голос сзади. Близко. Тепло его дыхания касается шеи над воротом свитера, и по коже бегут мурашки вниз, к груди, ещё ниже. Соски снова реагируют быстрее меня. Я делаю вид, что занята чашками.

— Тебе понравилось сидеть и смотреть? — спрашиваю, не выпуская поднос. Ручка режет ладонь, но отпустить страшно: пальцы сразу задрожат.

Он молчит, и я впервые за весь день позволяю себе повернуться к нему всем телом.

Поворачиваюсь — и расстояние снова схлопывается. Грудь почти задевает его рубашку. Я чувствую запах чая на его дыхании и своё собственное глупое желание подняться на носки. Смотрю в ключицу, потом выше, на рот. Нельзя. Смотрю всё равно.

— Моя мать тебе когда-то ужин разогревала. Помнишь? Или это тоже было обслуживание?

Лицо меняется сразу. Я вижу, как у него напрягается челюсть.

— Не лезь, блядь, туда.

— Почему? Сегодня ты разрешил расспрашивать о моей семье кому попало.

— Ты сама сюда пришла.

— Репетитором! — выкрикиваю, ударив чашкой о блюдце.

На последнем слоге голос дает петуха. Я стискиваю челюсти, но подбородок дрожит. Данила смотрит на него. Видит, сука. Все видит.

Смотрит на дрожащий рот так, будто хочет его закрыть не ладонью. Будто хочет накрыть губами. Эта мысль приходит сама и жжёт. Я ненавижу её. И держусь за поднос, чтобы не сделать шаг навстречу.

— Что я тебе сделала, Данила?

Он отводит взгляд к окну. Несколько секунд мне кажется, что сейчас ответит. По-настоящему, без ухмылки.

— Не надо изображать, что не знаешь.

— Я не знаю.

— Зато считать умеешь. Сколько тебе еще осталось получить?

Я хватаю ручку подноса. Он придерживает другую сторону, не дает поднять.

Пальцы встречаются на металле. Его теплее. Большой палец накрывает край моей ладони — не случайно, слишком долго для случайности. Пульс прыгает в точку касания и вниз, между бёдер, где до сих пор влажно после кухни.

— Завтра будь повежливее. И надень что-нибудь приличное.

— Моя одежда тебя не касается.

— Здесь все меня касается.

«Всё» звучит так, будто он имеет в виду не свитер. Будто он видел, как я сжалась на диване. Будто знает про утро под одеялом. Щеки горят. Отпускает. Чашки ударяются друг о друга, я едва удерживаю поднос.

На кухне долго держу руки под водой. Сначала слишком горячей, потом холодной. На пальце красная полоска от ручки подноса.

Вода не смывает то, что он оставил касанием. Между ног всё ещё чувствительно. Стыдно мыть посуду и чувствовать собственное тело так остро в чужом доме. Хочется зажать ладонь между бёдер прямо здесь, у раковины, только чтобы сбить это. Не делаю. Кусаю губу до боли.

У окна фотография Данилы с матерью. Обнимает её, щурится от солнца. Наклоняюсь ближе. Таким его видят сегодняшние гости.

За дверью слышатся шаги. Я поспешно вытираю руки, отворачиваюсь к раковине.

— Ты закончила? — спрашивает Данила.

— Сейчас.

В тёмном стекле видно его плечо. Вчера ещё хотела спросить про ту ночь. Теперь боюсь: и это перескажет друзьям.

— Вик.

Оборачиваюсь слишком быстро. Надеюсь раньше, чем успеваю себя остановить.

Снова это имя. Короткое. Бьёт в грудь. Соски отзываются раньше мозгов, и я молю, чтобы свитер это скрыл.

Он протягивает забытую в гостиной чашку.

— Эту тоже.

Чашку беру, блюдце ударяется о раковину. Вот зачем обернулась? Он всего посуду принёс, а я готова улыбаться, вперёд подалась, дура.

Пальцы снова встречаются. Чашка между нами. Его костяшки касаются моих. Секунда, в которой я почти прошу не убирать руку. Почти. Убираю первой.

Смотрю на воду. Только позвал — и я забыла, сколько наговорил. Будто опять у подъезда ждёт, как раньше, и ничего не было.

Пока домывала, он успел устроиться за ноутбуком. Ставлю ложку и подхожу: ну, теперь-то начнём? Данила показывает формулу, приходится вглядываться. Вчера ведь вместе решали, почему я не помню?

Приходится наклониться к экрану. Плечо касается его плеча. Ткань рубашки тёплая. Пахнет им вплотную. Я смотрю в формулу и вижу только его запястье рядом с клавиатурой. Хочется положить свою ладонь сверху. Хочется, чтобы он развернул кресло и притянул меня на колени, как в самой стыдной утренней мысли. Делаю вид, что проверяю знак.