— Ты про заявление? — спрашиваю, чувствуя, как папка упирается в рёбра.

— Ты понимаешь, что делаешь? — Данила понижает голос.

Голос садится — низкий, знакомый, тот самый, от которого в понедельник у меня пересохло во рту. Сейчас снова. Сглатываю. Вижу, как его взгляд дёргается к моему горлу.

— Сохраняю то, что делаете вы, — отвечаю, едва разлепив губы.

Он открывает дверь пустой аудитории, кивает внутрь. Я остаюсь на пороге.

— Здесь говори.

Данила смотрит в коридор. Мимо проходит преподавательница с кипой работ. Он ждет, пока она скроется за поворотом.

— Сегодня придут парни. Посидим час, потом позанимаемся. Поможешь с чаем.

— Я на это не соглашалась, — перебиваю, пока хватает воздуха.

— Рот закрой. Дослушай. — У него дёргается щека.

«Рот закрой» бьёт ниже пояса совсем не так, как должно. Злость вспыхивает первой. Под ней — короткое, постыдное сжатие. Я прикусываю внутреннюю сторону губы, чтобы не выдать ни то ни другое.

— Услышала достаточно. — Я задираю подбородок, хотя хочется отступить.

Он придвигается, и я отступаю к дверному косяку. Злюсь на себя за этот шаг. Теперь получается, будто он загнал меня, хотя коридор свободен.

Тепло его груди почти касается свитера. Я чувствую это кожей раньше, чем глазами. Он выше. От него жарко. Если вдохнуть глубже, грудь коснётся рубашки. Не вдыхаю. Между ног пульсирует глупо и молодо, как тогда, у реки, когда ему было столько же, сколько сейчас мне, и я ещё не умела врать себе.

— Мать спросила, как идут занятия, — говорит Данила. — Что ей ответить?

У него загнулся воротник. Смотрю и злюсь: даже сейчас руки помнят, как поправляли его перед школьной фотографией. Данила тогда фыркал, но терпел. Можно было трогать его, просто так.

Хочется вернуть того мальчишку хотя бы на минуту. Спросить, куда он делся.

Хочется поправить воротник. Пальцы зудят. Если коснусь шеи, он почувствует, что у меня холодные руки и горячее всё остальное. Сжимаю папку вместо его воротника.

— Правду, — говорю я. — Проект ты сегодня сдал?

— Сдал, — отвечает Данила, дёрнув манжету. — Но ты отвлекаешься. Жалобы пишешь. Со мной споришь.

— Это не мешает тебе учиться, — выговариваю, подавив дрожь в голосе.

Он произносит это без нажима. Ему даже повышать голос не нужно. У меня в телефоне сообщение его матери, у мамы на столе заключение врача. Он знает, на какую чашу весов положить один несчастный поднос.

Когда он говорит «не мешает», смотрит не в глаза. Смотрит на рот. Потом на то, как поднимается свитер на вдохе. Я чувствую соски — глупо, остро, сквозь бельё. Хочется скрестить руки. Не скрещиваю: это будет ещё заметнее.

— В четыре, — повторяет он. — Чай с лимоном. Ты же умеешь.

Весь остаток дня я мысленно отказываюсь. Придумываю короткие, убийственные ответы. В одном из них разворачиваюсь и ухожу, а он бежит следом.

В другом — он догоняет, хватает за запястье, прижимает к стене за аудиторией. Этот вариант я обрываю сразу. Потому что в нём я не бью его. В нём я поднимаю лицо.

После последней пары звоню маме с пустой лестницы. Она отвечает не сразу. Я успеваю спуститься на пролет, подняться обратно и представить такое, что к моменту ответа уже почти не дышу.

— Телефон в комнате оставила, — объясняет она. — Чего ты испугалась?

— Ничего. Обедала?

— Сейчас собираюсь. Ты когда будешь?

— После семи.

Она рассказывает про соседку, которая принесла яблоки. Я слушаю, прижав лоб к холодному стеклу. На улице первокурсники перебрасывают друг другу чей-то шарф. Одна девушка смеется так громко, что слышно сквозь закрытое окно.

— Викуль, ты там не надрывайся, — говорит мама. — Если тяжело, найдем другой выход.

Я зажмуриваюсь. Так хочется сказать: тяжело. Очень. Забери меня отсюда, как забирала из детского сада, когда я разбивала коленки. Приди, возьми за руку, скажи этим людям, что со мной так нельзя.

Но мама даже по лестнице теперь спускается с остановками.

— Все нормально. Просто день длинный.

После звонка открываю своё объявление о репетиторстве. Напоминаю о себе двум прежним ученикам, предлагаю выходные. Только бы ответили.

В половине четвертого сажусь в автобус к Зверевым.

Данила встречает у ворот. Смотрит на мою сумку, на лицо.

Потом — снова на губы. Короче, чем в универе. Достаточно, чтобы во рту стало сухо.

— Пунктуальная.

— Я до семи. Как договаривались.

— Посмотрим.

В гостиной Макс, Алекс и двое незнакомых парней. На столе чипсы, газировка, пустые кружки. Я останавливаюсь у дивана с папкой в руках.

Проверяю время. Без двух минут четыре. Выкладываю на стол учебники и договор, раскрываю его на странице с расписанием.

— Сначала решим, сколько времени займет встреча.

Данила даже не смотрит на бумагу.

— А вот и помощь, — объявляет Данила. — Вика, чайник на кухне. Лимон в холодильнике.

— Я пришла заниматься.

— Мы слышали, — говорит Макс. — Ты всем уже объяснила.

Алекс поднимает телефон. Я поворачиваюсь к Даниле.

— Без камеры.

— Алекс, убери.

Тот закатывает глаза, но кладет мобильный экраном вниз. Меня раздражает мгновенное облегчение. Данила сам привел меня сюда, а я уже благодарна за то, что он запретил снимать.

На кухне пахнет свежей выпечкой. В раковине чисто, на сушилке ни одной тарелки. Для моего спектакля все готово.

Достаю пять чашек. Ставлю шестую и тут же убираю обратно. Потом возвращаю. Если я сейчас начну считать себя лишней даже на кухне, до семи не выдержу.

Чайник щелкает. Я режу лимон слишком толсто, переделываю один ломтик. Руки трясутся. Приходится поставить нож и упереться ладонями в стол.

За стеной смеются.

Данила заходит, когда я расставляю чашки на подносе.

— Не отравишь? — он наклоняет голову, разглядывая мои руки.

— Не дождёшься, — отвечаю, сильнее сжав ручки подноса.

Он смотрит не только на руки. Смотрит, как свитер обтягивает грудь, когда я держу поднос. Как прядь прилипла к шее от пара. Я чувствую этот взгляд кожей — горячей полосой от ключиц вниз. Соски предательски твердеют. Ткань сразу становится тесной. Хочется сказать ему отвернуться. Хочется, чтобы смотрел ещё.

Между бёдер тянет сладко и стыдно. Молодое, дурацкое тело не отличает унижение от желания. Пульс бьётся там, где его не должно быть слышно. Если он подойдёт ещё на шаг, я боюсь, что запах выдаст меня раньше слов.

Он придерживает поднос и наклоняется. Взгляд цепляется за мой рот. До его губ сантиметры, и у меня предательски тянет под ребрами. Прикусываю щеку. Не смей. Только не сейчас.

Дыхание его тёплое. Чувствую его на нижней губе. Если подамся вперёд — соприкоснёмся. На секунду представляю, как его рот накрывает мой, грубо, как он говорил сегодня в коридоре. Представляю его ладонь на талии, под свитером, на голой коже. Внизу становится мокро так явно, что я сжимаю бёдра под столом кухни, хотя стола между нами нет.

Конечно, замечает. Зрачки у него тёмные. Он видит, что я не отстраняюсь сразу. Видит, как я смотрю на его рот в ответ. Отпускает поднос не сразу. Большой палец на мгновение задевает мой мизинец. Искры по запястью. Глупо. Как в шестнадцать.

— Вот видишь. Можем же нормально.

— Отойди, горячее.

Голос садится. Не от чая. От того, что «горячее» относится не только к подносу.

В гостиной для подноса освобождают середину стола. Ставлю чашки, оставляю свою возле папки и сажусь на край дивана.

Садясь, чувствую, как влажное бельё липнет. Приходится свести колени. Данила это, кажется, тоже замечает — взгляд на секунду падает ниже пояса и возвращается, будто ничего не было. Уши горят.

— А сахар? — спрашивает незнакомый парень.

Молча приношу сахарницу.

— Ложку тоже можно.

На столе лежит пять ложек.

Я смотрю на него. Он смотрит на Данилу, ожидая разрешения засмеяться. Данила крутит свою ложку за тонкую ручку.

— Передай человеку, Вик.