Живые, но снулые от воздействия «Убеждения», стояли ровнёхонько вдоль забора. За ними присматривал Митрич и парочка егерей. Да, собственно, больше никого у ворот не осталось.

Вот и ладно, займёмся.

Для начала я пересчитал лбов по головам, вышло тридцать семь человек. Это с учётом гамадрилов, что прикрывали Раскольникова. Их тоже сюда перетащили, пока я Димыча тренировал.

Процедура предстояла та же что и с подранками.

Сперва приказ всё забыть, потом вставить в девственный мозг легенду собственного сочинения, потом разморозить и отправить с весёлой улыбкой в новую жизнь… И вот здесь то и крылся тонкий момент. Раскрывать свои возможностью полностью я не хотел, и так уже слишком многое показал. Поэтому обработать всех скопом не мог, а для невербального воздействия был нужен визуальный контакт…

В общем повозиться пришлось, но оно того стоило.

Когда я закончил, орда тупых пленных превратилась в бригаду разнорабочих. Тоже тупых и, вряд ли много, умеющих, зато крепких, и с неукротимым желанием созидать. Причём, за еду. Внушил им, что долг отрабатывают. А брать больше и таскать дальше, много ума не потребуется — на это здоровья им хватит.

— Митрич, принимай рабочую силу, — устало выдохнул я. — Поставь на довольствие, определись с ночевьём, и можешь использовать по назначению. Только за ними пригляд нужен, от греха.

— Эт, мы мигом, эт, мы шас. И расселим, и пригляд организуем, за то не волнуйся, старшой, — обрадованно засуетился он и призывно махнул амбалам рукой. — Пойдём сынки, покажу, где жить будете. Да и покормить вас надоть, голодные, поди…

Упоминание о еде, действительно вызвало улыбки на лицах сынков. И они, как утята за уточкой, послушно потянулись за Митричем.

Я проводил процессию взглядом… скривился, словно нашатыря под нос сунули, и матерно выругался.

Это не они, это я тупой. Пока был на нервах, сильно не думалось — решал экстренные задачи и двигался на рефлексах — а сейчас пришло понимание перспектив. Отдалённых и откровенно не радужных.

Это к тому, что с Раскольников мне придётся расходиться краями. Причём, по обоюдному удовлетворению сторон. И пока не придём к соглашению, отпускать его ни в коем разе нельзя. Он фигура имперского масштаба, и если затаит злобу — а он затаит — сожрёт меня и не подавится… Даже не сожрёт, тупо раздавит.

Меня даже Дары не спасут. На том уровне развития что сейчас, я уверенно могу заставить забыть на полгода, максимум год. Соответственно, легенда продержится тот же срок. Потом слетит и память вернётся. Так что приходить к соглашению — единственный вариант. Ну или держать его под рукой, постоянно возобновляя блокировку… Даже звучит абсурдно…

Приходить к соглашению… Ага… А если не придём? Тогда придётся его того…

Я бросил задумчивый взгляд на лесочек, куда уехал фельдфебель Никонов с грузом… Почесал подбородок.

Ёкарный бабай, даже думать об этом не хочется. Если он вот так, внезапненько, пропадёт… заёмщики, конечно, обрадуются… Но его по любому станут искать. И найдут. Выяснить, куда он поехал, наверняка будет не сложно…

И ещё один момент тормозил. Вслед за Раскольниковым, в лесок придётся отправить его подручных. Всех. Без малого, сорок душ. И вот так, запросто, их списать, я был не готов. Если бы их у ворот покрошили, тогда да, тогда бы ни единая струна внутри не сыграла, но, чтобы мирняк под расстрел… Сука, я ж не животное.

Мда, заварил кашу… не расхлебать.

«И что теперь делать?» — спросил Мишенька, что странно, без особого волнения в голосе.

— Да хрен его знает. Сначала поговорим…

Трифон проявил инициативу и заранее приготовился к предстоящей беседе.

Добыл две табуретки, расставил их друг против друга. Притащил ведро с холодной водой. И даже закатал рукава. А теперь дожидался меня, привалившись к стене склада снаружи, и поигрывал трофейным топориком, выглядевшим в его лапищах детской игрушкой.

Я, походя, забрал инструмент и, толкнув дверь, зашёл в импровизированную КПЗ. Прямо с порога вербально разморозил Раскольникова. Запустил «Эмоциональный окрас» и, усевшись на табуретку — ту, что стояла в центре комнаты — пристроил топор у себя на коленях.

Подоспевший Трифон, сгрёб, не очухавшегося ещё, пленника в охапку и без церемоний усадил его на вторую. Сам встал у него за плечом и словно выпал из окружения.

— Не далеко забрались, а, Родион Романович? — спросил я, когда его взгляд стал осмысленным.

Спросил со всем возможным дружелюбием, чтобы расположить к себе собеседника. Я же пришёл договариваться… Сука, главное не забыть…

— За своим в чертоги ада спущусь, — болотной гадюкой прошипел он в ответ и, оглянувшись по сторонам, вдруг взволновался: — Олежек, Васятка… что с ними?

«Эмоциональный окрас» показал непритворное беспокойство. Сильное. Неожиданное проявление человечности…

— Олежек… Васятка… — повторил я, смакуя уменьшительные имена в применении к гориллоподобным громилам: — Это те два гоблина со щитами?

— Если что с ними… лично тебе кишки выпущу…

Он вскинулся, соскочил с табурета и выпростал руку в попытке вцепиться мне в горло. Тяжёлая ладонь Трифона легла ему на плечо и жёстко впечатала костлявой жопой в табурет.

— Ещё раз такое выкинешь, свяжу, — прогудел мой телохранитель церковным колоколом.

— Да живые, живые они, успокойтесь уже, — заверил я с лёгкой усмешкой, не дёрнувшись с места. — И обороты сбавьте, Родион Романыч. Не в том вы положении, чтобы мне угрожать.

— Это не угроза. Обещание, — процедил Раскольников с помрачневшим лицом, злобно покосившись на Трифона.

— И всё-таки, давайте поговорим, как цивилизованные люди, — предложил я, сдерживая себя, но добавив в улыбку презрения. — Для начала хотел бы выяснить два вопроса. Что вас сюда привело и…

Хотел ещё узнать, на что он вообще рассчитывал, когда вот так по тупому кинулся на меня с топором. В том смысле, как собирался выжить после такого… Но Раскольников меня не дослушал.

— Ты должен мне, сучий сын! Должен, ублюдок! — зашёлся в крике он и, захлёбываясь слюной, вперился в меня ненавидящим взглядом. — Контору мою обокрал, людей моих покалечил… На деньги! Мои! Посягнул! Думаешь, я так тебе это оставлю⁈ Сгною, гниду в подвале. Кровью у меня будешь харкать!

Вот же урод. Не, ну шиздец, я с ним по-человечески, а он гнидой обзывается…. Я начал терять, вежливость, терпение и надежду договориться по-хорошему. К слову, и лесок уже не казался мне таким уж плохим вариантом.

«Какой богомерзкий старик. Скажите Трифону, чтобы удавил сквернослова», — с отвращением в голосе произнёс Мишенька.

«Погоди, рано пока. Придушить всегда успеем», — ответил я мысленно и вернулся к беседе, переходя на совсем неофициальный тон: — Эу, притормози, старичело. Не то инфаркт выхватишь, а докторов у нас нет. Ты сперва разберись, как дело было, а потом ядом плюйся.

— Десять тыщ взял? Взял! — продолжал бесноваться Раскольников, проигнорировав мой добрый совет. — Это и Таран с Сохатым подтвердят. Чего ещё надо⁈

Таран с Сохатым? А, наверное, это он так Лысого с Модником поименовал. Ну да, они же тогда не представились… Но хрен на них, продолжаем мило беседовать.

— Слышь, хрен ты моржовый, а тебе твои лоси не рассказали, что они меня перед этим чуть на нож не поставили? Нет? А ты поспрашивай, поспрашивай… Кстати где они? Чего-то я в твоей сегодняшней кодле их не видал.

— На нож поставили? — на секунду опешил Раскольников, пропустив остальное мимо ушей.

— Ну да. Я-то сначала только тыщу и взял, оформив всё как положено. А они решили меня прижмурить по-тихому, а деньги забрать себе, — поделился я подробностями своего визита в контору. — Бизнес у них такой. Или ты не в курсах?

— Мои деньги? Себе? — продолжал тупить Родион Романыч.

— Ващет, мои. Но к тебе бы они точно не вернулись.

Рассказывать, что я изначально не планировал возвращать первоначальную тыщу, не стал. Побеспокоился о здоровье пленника. Старый человек, всё-таки, сердце слабое. Вдруг дуба даст, оно мне надо?