— За то они отдельно ответят. Но моё ты вернёшь, — заявил Раскольников после минутных раздумий.

— А ты не оху… В смысле ничего не попутал, старый? — не сдержал я матерного восклицания. — По моим меркам не я тебе, ты мне должен! Обсудим размер компенсаций?

— Вернёшь, — упрямо скрежетнул он зубами.

Я промолчал.

Потому что, по большому счёту, разговор можно финалить. Ясно же, что консенсуса мы не достигнем… Ёкарный бабай, только задницу зря отсидел…

С этой мыслью я неловко пошевелился на жёстком сиделище. Топор соскользнул с колен и бухнулся обухом об пол.

Взгляд Раскольникова мгновенно прикипел к нему.

А «Эмоциональный окрас» выдал новое чувство… Даже смесь новых чувств. Сходу даже не смогу описать… Нечто глубинное, тёмное… и в то же время нежное, розовое… трепетно хранимое и скрываемое ото всех.

— Осссторожжжнеее с моими вещщщами, — прошипел пленник встревоженной коброй, не сводя глаз с топора.

Естественно, я не мог не заинтересоваться.

Поднял. Покрутил в руке. Хм… Топор как топор. Только старый, как и его худощавый владелец. Разве что… Я ощутил под пальцами щербины на топорище, провёл по зарубкам ногтем… И хмыкнул, с ехидным прищуром посмотрев на Раскольникова:

— Старушки?

Спросил шутки ради, чтобы заполнить паузу в разговоре. И совсем уж не ожидал подобной реакции. Старик дёрнулся, словно его током ударили, отшатнулся с затравленным взглядом, и просвистел в одно слово:

— Недокажешшшь…

Данунах? Серьёзно?

«Эмоциональный окрас» показал, что Раскольников не шутил. Да старушки. На сегодняшний день — тридцать штук.

Признаться, до последнего думал, что этот тому — который у нашего Фёдор Михалыча — всего лишь полный тёзка. Рандомное совпадение. А оно вон как вышло. Реальный Раскольников. Убивца старушек процентщиц. Теперь понятно, откуда у него состояние…

И ещё понятно, что мне с ним точно не договориться.

Потому что маньяк. У них своя логика и свои правила. Вдобавок я выведал его сокровенный секрет. Он мне сейчас с три короба наплетёт, лишь бы я промолчал. А потом зажмурит по-тихому. Сам, или кого из своих громил подошлёт — очередного Васятку или Олежека. Да и потом, выпускать серийного убийцу в мир… Чтобы он ещё тридцать старушек убил? Я, конечно, сам не икона, но такое даже для меня слишком…

А теперь вопрос дня. Как быть?

Единственно верное решение — угандошить ублюдка. В конце концов, я Альт и моя прямая задача — избавлять мир от подобного мусора.

Вот на этом и остановимся. Осталось придумать, как избежать проблем, которые обязательно за этим последуют…

Вероятно, Раскольников что-то прочитал у меня на лице. Или почувствовал — маньяк же, у них нюх на такое. По крайней мере, его мысль работала в правильном направлении, и он решил меня подкупить.

— Сколько ты хочешшшшь… за мою свободу и твоё молчание…

Даже так? О деньгах я не думал, но раз сами в руки идут… Грех отказываться. Плюсом, одна идейка пришла. Как раз по части «избежать проблем». В результате не уверен, но попробовать стоило…

И я, нацепив личину радостного дурачка, которому нежданно привалило богатство, озвучил сумму с придыханием и дрожанием голоса:

— Тридцать мильёнов хочу!

— Сколько!!!

Это прозвучало в два голоса. Один реальный — Раскольникова. Второй мысленный — Мишеньки.

— А что? По мильёну за старушку, по-моему, в самый раз, — добавил я во взгляд алчного блеска и даже упустил из угла рта слюну, после чего шумно ту подобрал и добавил: — Половину золотом, половину банковскими ассигнациями. Хочу.

«Эмоциональный окрас» полыхнул гневом с солидной примесью жадности.

Раскольников же скрипнул зубами и прошипел:

— Не подавишшшься?

Я сделал вид, что задумался, и через минуту на серьёзных щах сообщил:

— Да не, вроде, не должен. Впрочем, не настаиваю, решать тебе. Если твоя жизнь столько не стоит…

Не договорил, поднялся и показательно сделал два шага к двери и вновь ощутил вспышку страха. На этот раз с изрядной долей испуга. Потом страх притупился. Проявился холодный расчёт и скрытые замыслы.

Ну с его скрытыми замыслами я ещё загодя определился. Наобещать с три короба и даже отдать, в обмен на свободу, а потом снять всё, что отдано, с моего хладного трупа. С процентами. Но он-то об этом не знал и видел перед собой не самого умного шантажиста. Что и подтвердилось через мгновение.

— Я заплачу. Только не золотом — чеком, — процедил он через силу.

— Чеком тоже пойдёт, — не стал спорить я. — Только на предъявителя.

— Хорошшшо…

«А вот сейчас тебя удивлю», — подумал я и на одном дыхании выдал: — И ещё мне нужны гарантии, чтобы у тебя мыслей дурных не возникло. Чек обнулить, подослать там кого или иную пакость устроить.

— Какие ещщщё гарантии? — вскинулся он, заиграв желваками.

— Напиши: кого, как и когда. Это будет моей страховкой.

— Что, «кого, как и когда»? — нахмурился он.

— Ты дурака не включай, старичело. Всё ты понял.

— Не стану на себя наговаривать, — пошёл в отказ он, покачав головой.

Не получилось, ёкарный ты бабай. Ну и хрен с ним. Задолбало меня тут спектакль разыгрывать. Ещё было бы перед кем.

— Значит не договорились. Завтра грохну тебя поутру и прикопаю в лесочке. Гарантии стопроцентные, — пожал я плечами и, сделав знак Трифону, направился к выходу. Уже на полном серьёзе.

И насчёт лесочка — не шутка. Избавлю слуг Фемиды от лишней работы. Сам вынесу приговор, сам приведу в исполнение, сам… Нет, копать сам не буду, заставлю Трифона. А с последствиями разберусь по мере возникновения. Придумаю что-нибудь

— Постой! Так же не по закону! Ты не можешь… — кинулся Раскольников вслед за мной и снова бухнулся на табурет, придавленный лапой Трифона.

— А вот тут ты, старый, пальцем в небо попал, — злобно осклабился я, оборачиваясь. — Очень даже могу. Сам завтра увидишь.

Не знаю, что его проняло. Моя ослепительная улыбка подействовала, или пришло осознание неизбежного… Но результат был получен, а на причины начхать.

— Хорошшшо, напишшшу…

— Правильное решение. Трифон тебя всем обеспечит.

«Эмоциональный окрас» выдал новую гамму эмоций. Сам Раскольников хотел ещё что-то добавить. Я не стал ни смотреть, ни дослушивать и молча выскочил вон — общение с маньячилой утомило до крайности.

Вдохнул свежего воздуха полной грудью и только сейчас понял, как протупил. Всё могло пройти проще и легче. Заставить забыть я не мог, но УБЕДИТЬ написать чистосердечное — вполне в моих силах. Извиняет лишь, то, что не часто, вот так накоротко, общался с маньяками… Да чего уж теперь, и так хорошо получилось.

Следом хлопнула дверь, через секунду в ухо ворвался свистящий шёпот моего бодигарда:

— Барин, ты впрямь надумал упыря отпустить?

— Ты дурак? Или меня за дурака держишь? — отстранился я, выразительно на него посмотрев.

— Ф-фу-ух, прямо камень с души, — с облегчением выдохнул Трифон и тут же предложил: — Мож, я тогда его того? Чего с ним валандаться?

Жест, который показывал, как сворачивают шею курёнку, не оставлял двоечтений.

— Даже не вздумай. Рано пока, — запретил я, покачав головой. — Лучше сделай вот что. Притащи ему бумагу и ручку, да не отходи ни на шаг, пока всё не напишет. Сразу забери, чтобы не порвал, там, или не передумал. Потом организуй ему матрас какой или спальник. И ведро под парашу. Сам охраняй. И смотри, если он утечёт, нам всем здесь небо с овчинку покажется.

— У меня не утечёт, — грозно нахмурился Трифон и, спохватившись, спросил: — А бумаги куда?

— Позже заберу, только не потеряй.

— Не потеряю, барин, — заверил меня он и, воодушевлённый, ускакал выполнять.

А я побрёл на чердак. Думать и успокаивать нервы.

Тот же день, первая половина. Санкт-Петербург, Выборгская сторона, Арсенальная набережная, дом 7, литера О. Тюремный комплекс «Кресты», секция для особо опасных преступников, одиночная камера строгого содержания.