— Смотри у меня, — и спохватившись добавил: — Грек там, надеюсь, живой?

— Да чего ему будет, — махнул лапищей Трифон. — Я его только чутка придушил. Очухается. Здоровый кабан.

— Ты всё-таки поаккуратнее в следующий раз, людей у меня раз, два и обчёлся, — попенял я ему и, успокоившись за судьбу Грека, обратился к приятелю: — Димыч, будь добр, кликни хозяина. Вновь прибывших надо определить на постой…

— Я уже определился, — перебил меня Трифон и качнулся на кровати, отчего она снова жалобно скрипнула. — Я здесь жить буду. Не то не оберёмся греха с твоей сопливой охраной.

Спорить с ним бесполезно, это я знал ещё по Смоленску. Впрочем, особенных возражений и не было. С Трифоном под боком мне, всяк, поспокойнее будет. По многим причинам.

Димыч было подорвался в коридор, чтобы исполнить мою просьбу, но его решительно остановил Фитц.

— Не извольте беспокоиться, Дмитрий Иванович, — проговорил он, после чего вопросительно посмотрел на меня. — Ваш-ш-ш… господин. Если вы соизволите определить границы моих полномочий, я разберусь самостоятельно.

— Всё, что посчитаешь необходимым, Фитцджеральд, — не стал его ограничивать я.

— Благодарю за доверие, господин. Аглая, за мной, — поклонился он и, прихватив с собой девушку, утопал по коридору.

Я задумчиво посмотрел ему вслед.

Фитца как подменили. Я помнил его отношение ко мне/Мишеньке дома — небо и земля, по сравнению с тем, что сейчас. Инициативен, предупредителен, вежлив. Строго на «вы» и с поклоном. Подозреваю, что на его поведении сказался мой изменившийся статус. Теперь я для Фитца — полноправный граф Смолокуров… в смысле буду, когда верну себе титул.

Ну и бог с ним, что на пользу то не во вред. Да и где я ещё найду такого дворецкого?

Когда мы остались втроём, Трифон запер за ушедшими дверь и показал глазами на саквояж. Мол, открывай, зря что ль везли?

Что я тут же и сделал.

— Ого, — присвистнул от изумления Димыч, — да тут на годы безбедной жизни.

«Не трогайте! Это моё! Я наследник!» — завопил Мишенька, задыхаясь в приступе жадности.

«Меняю на заклинание Аргамака», — тут же ввернул я, не особенно надеясь на результат.

«Ищите дурака, — фыркнул мелкий. — В любом случае мне достанется. Не сейчас, так потом».

«А если успею потратить?» — решил позлить его я.

«За три дня-то? Много не потратите. Хотя… — парировал он и добавил после короткой паузы. — Нет, пожалуй, проявлю великодушие. Тратьте сколько душе угодно. Побалуйте себя напоследок».

«Да пошёл ты».

Ответом был сардонический смех.

И в то же время, вынужден признать Мишенькину правоту. За три дня, действительно, не потрачу. В саквояжике лежало гораздо больше, чем миллион. В деньгах, золоте и ценных бумагах. И когда через час мы совместными усилиями закончили с аудитом, свистел уже я, впечатлённый размером свалившегося на меня состояния.

Одними только наличными мы насчитали полтора миллиона.

Ровно тридцать аккуратно упакованных банковских пачек с ассигнациями по пятьсот рублей с портретом Петра под номером первым. Приблизительно столько же составила наша с Димычем доля со сданного хабара. Не стану возражать, если эта сумма станет традицией.

Двадцать золотых слитков по килограмму.

Банковских же. Гладеньких, промаркированных, с пробой в четыре девятки. Не знаю, сколько стоило золото в царской России моей прежней реальности, но здесь, по словам Менделеева, оно торговалось на бирже от двухсот пятидесяти до трёхсот рублей за грамм. Так что в драгметалле у меня выходило ещё порядка шести миллионов. Ну или пяти, но это при самом худшем раскладе.

И, что удивительно для меня, это всё оказалось сущими мелочами. Основное богатство содержалось в ценных бумагах, которые я поначалу не воспринял всерьёз.

Привилегированные акции «Ярцевской бумагопрядильной мануфактуры» и «Царёво-Займищенских торфяных разработок». Два пакета. Если судить по количеству и номиналу, возможно, контрольных. Учредительные документы и право собственности на «Фанинский стекольный завод». И облигации «Дворянского заёмного банка». Ещё на полтора миллиона, без учёта набежавших процентов.

На круг выходило что-то около тридцати миллионов. И по словам Димыча, акции ещё давали доход порядка четырёхсот тысяч рублей. Это в месяц. Сколько-то ещё капало с Фанинского завода, но сколько конкретно, никто сказать не мог. Нужна бухгалтерская отчётность, а её среди документов не обнаружилось.

Богатство привалило не хилое. Я, конечно, догадывался, что Смолокуровы далеко не бедны, но, чтобы сразу и столько… И это лишь то, что хранилось в Смоленском имении и, как сказал Трифон, собрано впопыхах. А сколько ещё активов осталось у Рода, я даже боялся представить.

И в то же время, всё, кроме кэша, это балласт. Акции со всем прочим — именные, и чтобы ими воспользоваться нужно вступить в право наследования. Чего я сделать по понятным причинам не мог. Золото светить я тоже не собирался. Паранойя не позволяла. Но даже с такими раскладами в средствах я перестал нуждаться от слова совсем и, в плане толщины кошелька, похоже утёр нос Менделееву.

Тот, кстати сказать, приуныл.

— Дим, ты чего скис? — решил я узнать причину таких перемен в настроении.

— Да-а-а… — буркнул тот, отводя взгляд. — Не обращай внимания…

— Димыч, ёкарный ты бабай, говори. Не ломайся, как девочка, — продолжал настаивать я.

— Как бы это правильно сформулировать… Видишь ли, Мишель… Сомнения меня одолели… — неохотно протянул он и снова умолк.

— Сомнения в чём?

— В собственной нужности, — признался он, набравшись решимости. — Деньги у тебя теперь есть. А с твоими способностями, ты недолго в простолюдинах проходишь. И с ватагой управишься без моей помощи… Да и какой из меня помощник. Так. Никчёмный балласт.

С этими словами он печально вздохнул и отвернулся к окну.

— Вот ты чудак-человек, — рассмеялся я и хлопнул его по плечу, в желании приободрить. — Давай я один раз скажу, а ты запомнишь, потому что больше повторять не стану. Ты мне друг. А друзей на деньги я не меняю. Так что всё остаётся как прежде, работаем по ранее утверждённому плану. Уяснил?

— Уяснил, — буркнул тот. — Но всё же мне неудобно… Дело делаем общее, а за всё платишь ты.

Похожий разговор уже был, но видать, ситуация его внутренне угнетала. Димыч по простоте душевной уже позабыл, что, если бы не он, я бы сюда вообще не добрался. Сдулся бы ещё на Одинцовской причальной станции. Напоминать об этом не стал, зашёл с другого конца.

— Хорошо. С этого дня за всё, что касается ватаги, платим напополам, — предложил я. — Это вернёт тебе настроение?

— Вернёт, — кивнул заметно повеселевший Менделеев и, замяв разговор, вернулся к текущим проблемам. — Что со всем этим делать планируешь? Я бы в банк снёс. Сам как считаешь?

— В банк, оно конечно правильно… — протянул я, задумчиво потерев подбородок, — вот только с банком я бы повременил…

— Да ты что⁈ — вскинулся Димыч. — А если узнает кто? Мишель, не стоит недооценивать человеческую алчность. За такие деньжищи…

— Трепать языком не будем, никто не узнает, — перебил его я. — А вот из банка как раз информация утечёт.

Миры разные, но люди одинаковые везде. И как раз сыграет та самая алчность. Сольёт мелкий клерк информацию на сторону за малое вознаграждение, и у нас не будет отбоя от желающих проверить всё ли мы в банк отнесли или что-то осталось. Плюс золотые слитки засветим. Здесь вряд ли такими за хабар расплачиваются. Акции опять же именные. Вексель на фамилию Смолокурова. Даже если ячейку использовать, если она, конечно, здесь есть, нельзя исключать человеческое любопытство. Кто-то что-то подсмотрит, кто-то что-то увидит. Не догадается сам, другим отнесёт. А для умной головы связать меня/Мишеньку скажем… да с тем же Фанинским стекольным заводом труда не составит. И всё. Был Мишель Смолл, стал Михаил Георгиевич Смолокуров. Наследник хранителя Малых Регалий, и беглец, подозреваемый в убийстве семьи. Проще выйти на центральную площадь и в мегафон прокричать кто я и что. Так что нет, деньги хранить будем в банке, но в трёхлитровой и под кроватью. Образно, конечно же, выражаясь.