Красное небо утром — морякам предупреждение. Джо стоял в своем кабинете, глядя в окно на город и полосу багрянца прямо над горизонтом. Вид не обязательно был впечатляющим, со вспышками 15-й улицы и едва видимым Потомаком, но внутри него всегда просыпалось чувство долга, которое он ощущал еще ребенком, переезжая с одной военной базы на другую. Теперь, глядя на столицу страны, этот вид заставлял его хотеть внести свой вклад. Это отличалось от службы в армии, но в некотором смысле было тем же самым. Это имело смысл. Его отец, Стэн, был капитаном морской пехоты, а Джек — майором в 110-м полку Армии. Казалось, это текло у них в крови. Он развернулся и подошел к своему столу, отпил из своей огромной кружки черного кофе и обратил внимание на файлы, разложенные перед ним. Он получил серию факсов от Чепмена и теперь посмотрел на них. Это были фотографии британских фунтов стерлингов с выделенными областями купюр. Джо пришлось снова достать лупу, чтобы изучить их. Сначала он ничего не увидел. Но он продолжал смотреть и в конце концов заметил это. Песочные часы, искусно вплетенные в спиральный узор. Там также было множество напечатанных и рукописных заметок, теоретизирующих о том, что означает символ и почему он был включен. Он прочитал их и увидел, что британцы хватались за соломинку, точно так же, как сейчас делал он. Однако Джо должен был отдать должное Чепмену и его людям. Заметить этот символ было очень хорошей находкой. Джо знал, что всё ещё остается много вопросов без ответов. Слишком много, на самом деле. Кто-то постучал в дверь, которая была приоткрыта. — Войдите, — сказал Джо. Райан, молодой исследователь, вошел со стопкой бумаг. Джо до сих пор не мог поверить, что тот работает в Казначействе уже пять лет. Он выглядел так, будто должен приглашать девушку на школьный выпускной бал. Он тяжело дышал, притащив эту кипу папок вверх по лестнице, предполагая, что воспользовался лестницей. Если он запыхался, воспользовавшись лифтом, Джо подумал, что стоит предложить ему программу упражнений. — Подождите, — сказал Джо. Он поднял трубку и набрал номер. — Я бы хотел, чтобы вы присутствовали на этом совещании, — сказал он, и через мгновение появилась Айви. Она просматривала материалы дела Эрвинга в очередной раз и не нашла ничего нового. На ней была черная юбка и зеленая шелковая блузка. Райан заметил её и сделал двойной дубль. — Айви, это Райан, — сказал Джо. — Райан, это Айви. Они обменялись кивками, и Джо подавил улыбку. Райана сбила с толку Айви. Молодому человеку предстояло многому научиться. Джо жестом указал на зону отдыха справа от своего стола. Джо и Айви заняли кресла, а Райан сел на диван и положил свои документы на низкий столик. — Боюсь, мне было не с чем работать, — сказал Райан. Он достал набор того, что выглядело как гравюры. Рисунки, сделанные только черной линией. Это были гравюры, знал Джо, и они выглядели интересно. Райан постучал по первому набору гравюр. На полях справа от изображения Райан добавил стрелку к полицейскому снимку пожилого мужчины с густыми усами. Джо не узнал этого мужчину. — Это Питер Латроб, арестован еще в 1981 году. Он считался мастером-гравером и создал одни из лучших двадцатидолларовых купюр, которые когда-либо видел Департамент казначейства. Он провел пять лет в тюрьме, принял ислам и в последний раз его видели в Марокко. Джо изучил примеры работы Латроба, а затем сравнил их с фото гравировки на теле Коплина. — Хорошо. — Однако ни в одном из известных дизайнов я не смог найти символ песочных часов. После своего открытия Джо описал символ Райану и велел искать его в ходе поиска граверов. — Возможно, это новое дополнение к его репертуару, — заметила Айви. — Может быть, с исламом не сложилось, и он вернулся к старым привычкам. — Мы можем проверить, не въехал ли он в страну под новым именем. — Джо взглянул на Райана. — Предполагаю, он сменил имя? — Да. — Он постучал по документу. — Вот как он называет себя в наши дни. Джо взглянул на Айви. — Пробейте это имя по системе, посмотрите, находится ли он всё ещё в Марокко. Также проверьте имя Латроб на случай, если он переключился обратно. Айви кивнула. — Что ещё? — спросил Джо Райана. — Только двое других, но они оба в тюрьме. — Он рассказал Джо и Айви об известных им примерах клише для подделок и описал их текущее состояние. — У одного из них БАС, и он потерял возможность пользоваться руками и ногами. Ему осталось жить шесть месяцев. Другой якобы занялся каллиграфией и является образцовым заключенным. Джо нахмурился. — Кто-нибудь из этих парней выезжал за границу во время Второй мировой войны? Райан задумался над вопросом. — Латроб был слишком молод, двум другим столько же лет, сколько нужно, но у них не было военного прошлого. Я могу перепроверить, но я почти уверен, что их либо не призвали, либо они как-то избежали службы. Они уже вовсю занимались преступной деятельностью. — Да, фальшивомонетчики редко бывают очень патриотичными, — сказала Айви. — Дело с каллиграфией интересное, — сказал Джо. — Сколько из этих парней имеют художественное образование? В смысле, будучи настоящими художниками? — Это легко, — ответил Райан. — Все они. Все они прошли некоторое формальное обучение как художники, прежде чем поняли, что могут применить свои навыки в качестве фальшивомонетчиков и заработать гораздо больше денег. Термин «голодающий художник», видимо, их не привлекал. Айви посмотрела на Джо. — О чем ты думаешь? — Я думаю, наш фокус слишком узок. Нам нужно расширить поиск. — Расширить как? — спросил Райан. — Художники, — сказал Джо. — Конкретно любые художники, которые находились за границей во время Второй мировой войны и были захвачены немцами. — Ох, мальчик, это будет непросто, — сказал Райан. Он поймал выражение лица Джо и собрал немного энтузиазма. — Я займусь этим, — сказал Райан. — Мне оставить это здесь? — Да, — сказал Джо. — Я собираюсь проследить за нашим другом в Марокко, — сказала Айви. — Хорошо, — ответил Джо. Они ушли, и Джо подумал об Игле. Как найти иголку в стоге сена, подумал он.

Вот это выстрел наугад. Нью-Йорк находился в трех часах езды на поезде от Вашингтона, и Джо сидел в первом вагоне у окна, наблюдая, как мимо проносится пейзаж. Он работал по интуиции. Даже это слово было слишком сильным. Это был пас отчаяния (Hail Mary) в полном смысле фразы. Мать Джо, Жозефина, была француженкой. Она была девочкой во время Второй мировой войны, но казалось, что многие её знали. Особенно художники. Она иногда рассказывала о них, и когда они посещали Францию, некоторые заходили её повидать. Джо вспомнил одного в частности. Его звали Мозес Хартвелл. Он не был знаменит, но был хорошо известен в определенных кругах, и люди в этих кругах не возражали платить шестизначные суммы или больше за одну из его картин. Джо видел статью в журнале пару месяцев назад, это был короткий профиль замкнутого художника. Но в ней было указано его местоположение. Гринвич-Виллидж. Там была фотография его рабочего пространства, и Джо узнал одно из зданий на заднем плане. В то время как Айви и Райан работали над углом художников через записи об иммиграции, Госдепартамент и другие каналы, Джо хотел проработать этот угол своими силами, «на земле». Настоящей причиной, по которой Джо решил проглотить пилюлю и совершить поездку, было то, что в статье автор вскользь упомянул, что Мозес Хартвелл был захвачен немцами во время Второй мировой войны. Статья не углублялась в его военный опыт, так как он неохотно говорил об этом. Фактически, автор заявлял, что Мозес неохотно говорит вообще о чём-либо. Но Джо нашел его номер телефона, несколько удивленный, что он у него вообще есть, и позвонил, спросив, можно ли с ним поговорить. Хартвелл согласился, но только лично, а не по телефону, и только потому, что у него была слабость к матери Джо. Никаких камер и записывающих устройств. Джо не был точно уверен, какова его цель, но чувствовал, что сможет лучше понять ситуацию, если поговорит с кем-то, кто, возможно, прошел через нечто подобное тому мужчине или женщине, которых искал Джо. Игла. Поезд наконец остановился на Гранд-Сентрал, и Джо взял такси до здания в Гринвич-Виллидж. Оно выглядело именно так, как должно выглядеть место жительства художника; не шикарное, богемное, тут и там несколько бездомных. Чувствовалась грязь и реальность. Вероятно, именно поэтому Мозес изначально его и выбрал. Джо заплатил таксисту и подошел к двери, позвонив в звонок. Ему открыли, и он поднялся по лестнице на верхний этаж, найдя широкий набор двойных дверей без дверного звонка. Джо постучал в дверь и подождал. В конце концов, они открылись, показав заросшего человека в испачканном краской фартуке и сигарой в углу рта. Он был невысоким и коренастым, с белыми волосами и румяным лицом. Джо отступил на шаг от всепоглощающего запаха краски и скипидара. — Ах, вырос, я смотрю, — сказал Хартвелл. — Ты гигант. Ты совсем не похож на свою мать, что жаль. Художник развернулся и прошел вглубь открытого пространства, где десятиметровая картина стояла на мольберте. Она была забрызгана краской разной степени цветов и форм. Джо попытался разглядеть, изображает ли картина человеческую фигуру, но не мог сказать наверняка в ту или иную сторону. Хартвелл возобновил рисование, и Джо встал рядом с ним, наблюдая за его работой. Они кратко поговорили о семье Ричер, в основном о его матери. А затем нога Хартвелла начала дергаться, за ней последовали руки. Кажется, он стал более агрессивен и с кистью. Джо понял, что его время уже на исходе. — Так какого черта агенту Казначейства нужно от меня? — прорычал Хартвелл. — Налоговая натравила тебя? — Нет. Я расследую преступление в Вашингтоне. — Расследуя преступление. Чертов Элиот Несс, вот ты кто. Джо приготовился к реакции и сказал: — Я хотел поговорить с вами о вашем времени в Германии, — сказал он. Хартвелл взял другую кисть и швырнул её в холст. Тонкая синяя линия прорезала полотно. — Что с ним? — Хартвелл вонзил кисть в банку со скипидаром. — Дерьмо. Я ненавижу говорить об этом. Следуйте за мной, — сказал он. Он прошел мимо Джо и прошел на открытую кухню с устаревшей техникой и стойкой, полной банок с краской. В углу стоял побитый белый холодильник. Хартвелл открыл его и достал пиво. — Хотите? — сказал он. — Конечно, — ответил Джо. Там стоял шаткий стол с двумя одинаково потертыми стульями. Хартвелл занял одно сиденье и указал на другое. — Мне особо нечего сказать, правда, о том, что происходило там, — начал Хартвелл. — Это было давно. И это был просто ад. Обычный, огненный чертов ад. — Меня не очень интересуют ваши личные переживания, — сказал Джо. — Мне интересно, встречали ли вы каких-либо других американских художников, пока вас держали немцы. — Зачем? — спросил художник. Джо тщательно подбирал слова. Хартвелл показался ему человеком антиавторитарного склада. — У нас есть основания полагать, что этот художник, возможно, не сбежал, — сказал Джо. — Или он был убит, и его тело так и не нашли. — Скорее всего, мертв, если не вернулся домой. Кто это? — В том-то и дело, мы не знаем. — Тогда откуда вы знаете, сбежал он или нет? — Обоснованные догадки на данный момент. Хартвелл допил пиво, прищурился на Джо. Затянулся сигарой и выпустил дым в воздух. — Что вы хотите от меня? Это не был светский клуб. Мы не сидели и не обсуждали других художников, наши вдохновения. Это не был гребаный светский клуб, Джо! Он практически довел себя до бешенства. — Я знаю, что это не был светский клуб, Мозес. Джо подождал. — Ах, я просто старый ворчун, вы же знаете это. Художник откинулся на спинку стула, посмотрел через плечо Джо на свою картину. — Знаете что? Я не могу по-настоящему думать, пока не закончу работу на сегодня, а я даже близко не закончил. У вас есть номер телефона? — спросил Хартвелл. — Да. — Проблема в том, что это было давно. Большинство дней я старался не смотреть на вещи, старался не видеть вещи, чтобы не помнить их, понимаете? Чем меньше воспоминаний, тем легче забыть. — Я понимаю. — То, что мне нужно сделать, это обрести тишину и попытаться вернуться мыслями назад и подумать. Но я не могу сделать это прямо сейчас. Сегодня вечером, после того как закончу с работой. — Хорошо, я ценю это. Мозес кивнул. — Если я кого-нибудь вспомню, я позвоню вам. — Даже если это просто слухи, инсинуации или… Хартвелл выхватил сигару изо рта, бросил её через комнату и залпом допил остальное пиво. Он бросил бутылку в сторону раковины, и та разлетелась на куски. — Мне надо работать! — проревел он и бросился к своей картине. Джо огляделся. Там был блокнот для рисования и толстый черный карандаш. Он написал свое имя и рабочий номер телефона, номер факса, а также домашний телефон большими печатными буквами. Невозможно пропустить. Он вышел из здания и снова оказался на улицах Гринвич-Виллидж. Возможно, он потратил большую часть дня зря, а возможно, и нет.