Она рассмеялась.

— У меня не дергается ухо.

— Дергается. Я заметил еще на первой лекции. Когда отвечала на вопросы, которые бесили.

— Наглый студент.

— Твой наглый студент.

Они сидели на полу разгромленной кафедры, в темноте, обнявшись, и молчали.

— Что мы будем делать? — спросила она наконец.

— Жить.

— Это сложно.

— Я справлюсь.

— Я не про тебя. Я про нас. Про то, что скрываться. Про то, что будет, когда узнают.

— А обязательно думать об этом сейчас?

— А когда?

— Когда-нибудь потом. Когда кончится этот семестр. Когда я выпущусь. Когда-нибудь. Не сегодня.

Она вздохнула.

— Ты прав. Не сегодня.

Он повернулся, поцеловал ее в лоб.

— Пойдем домой. Я устал.

— Я тоже.

Он помог ей встать, подал пальто.

— Пуговицы забыл, — сказала она, глядя на горстку в его руке.

— Я забрал. Все двенадцать.

— Зачем?

— Буду пересчитывать, когда скучаю.

— Дурак.

— Твой дурак.

Они вышли в коридор, погасили свет.

Ночной университет гудел тишиной, пах пылью и старыми книгами. Где-то далеко хлопнула дверь — охранник делал обход.

Он взял ее за руку. В этот раз она не выдернула

— Если увидят, — сказала она.

— Не увидят.

— А если?

— Скажем, что я провожаю преподавателя. Потому что темно и страшно.

— Страшно?

— Мне с тобой не страшно.

Она сжала его пальцы.

— Мне с тобой тоже.

Они вышли на улицу. Дождь кончился, небо очистилось, и где-то в разрывах туч висела луна — круглая, наглая, желтая.

— Смотри, — сказал он. — Луна.

— Вижу.

— Красиво.

— Ты красивее.

Он засмеялся.

— Это моя фраза.

— Я украла.

— Воровка.

— Твоя воровка.

Они шли по пустому двору к метро, и ветер трепал ее волосы, и он то и дело поправлял их, убирал с лица, касался щеки.

— Марин, — сказал он вдруг.

— Что?

— Я тебя правда очень люблю.

Она остановилась, повернулась к нему.

— Я знаю, Леша. Я тоже.

— До конца?

— Чего?

— Жизни.

Она посмотрела на него — молодого, красивого, с этим дурацким шрамом над бровью, с глазами, в которых отражалась луна.

— Не знаю, — сказала она честно. — Я не умею обещать навсегда. Я не умею вообще ничего. Но сейчас — да. Сейчас — до конца.

Он кивнул.

— Мне достаточно.

И они пошли дальше.

Домой. Вместе.

Ночью она проснулась от того, что он плакал во сне.

Лежал на спине, сжимая зубы, и слезы текли из-под закрытых век. Она приподнялась на локте, посмотрела.

— Леша, — позвала шепотом. — Леш, проснись.

Он дернулся, открыл глаза. Смотрел на нее непонимающе.

— Ты плакал, — сказала она.

— Нет.

— Плакал. Приснилось что-то?

— Да. — Он отвернулся, утерся ладонью. — Приснилось, что ты ушла.

— Глупый.

— Знаю.

Она придвинулась, обняла со спины, прижалась грудью к его спине.

— Я здесь. Я никуда не ушла.

— Во сне ты ушла к нему.

— К Игорю?

— Ага.

— Не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он повернулся к ней, уткнулся лицом в грудь, обхватил руками, прижался так сильно, что стало больно.

— Я боюсь, — прошептал он. — Каждый день боюсь, что это кончится.

— Не кончится.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но пока мы вместе — не кончится.

Он молчал.

— Спи, — сказала она. — Я рядом.

Он уснул.

А она лежала и смотрела в потолок, и думала о том, что теперь у нее есть не только любовник, не только студент, не только мальчик для секса.

У нее есть человек, который боится ее потерять.

И это страшнее всего.

Ноябрь ударил внезапно — ледяным ветром, мокрым снегом, вечными пробками.

Они виделись реже. У нее началась сессия у заочников, он сдавал курсовые по другим предметам. Вечера превратились в урывки — час здесь, два там, украденные у сна и работы.

Она научилась засыпать в одиночестве и просыпаться от мысли, что его нет рядом. Он научился писать сообщения одной рукой, пока преподаватель бубнит про Канта, и прятать улыбку, когда приходит ответ.

Они оба научились врать.

Друзьям — что все хорошо. Коллегам — что ничего не происходит. Себе — что это ненадолго, что скоро все изменится, что они справятся.

Никто не верил.

В ту пятницу у нее было окно между парами — три часа, которые можно провести в преподавательской с чаем и дурацкими отчетами, или…

Телефон завибрировал.

«Ты где?»

«В универе. Окно до четырех».

«Я тоже. У меня пара в двести пятой, но я свалил. Заболел внезапно».

«Куда?»

«Неважно. Ты можешь выйти?»

Она посмотрела в окно. Там лило как из ведра, ветер гнул деревья, зонты прохожих выворачивало наизнанку.

«На улице потоп».

«У меня машина».

«Откуда?»

«У друга взял. Выходи».

Она усмехнулась. Надела пальто, замоталась шарфом, взяла зонт.

У выхода ее ждал старенький «Логан» — серый, помятый, с облезлой краской на капоте. Он сидел за рулем, подавшись вперед, и высматривал ее в толпе студентов.

Она села. В салоне пахло бензином, табаком и им — тем особенным запахом, который она уже научилась различать с закрытыми глазами.

— Привет, — сказал он.

— Привет. Чья машина?

— Димки с параллельного. Он должен был на паре сидеть, но я сказал, что мне срочно надо.

— Соврал?

— Для благородной цели.

Она засмеялась.

— Куда поедем?

— Не знаю. Просто поедем.

Он вырулил со стоянки, влился в поток. Дворники ходили по стеклу с противным скрипом, в салоне было тепло и тесно, на заднем сиденье валялись какие-то тряпки и пустые бутылки.

— Красота, — сказала она.

— Не ной. Это временно.

— Я не ною.

Он свернул во дворы, проехал мимо гаражей, остановился у забора какого-то заброшенного завода.

— Здесь?

— Здесь никого.

Он заглушил двигатель. Повернулся к ней.

— Соскучилась?

— Дурак.

— Дурак, но соскучилась?

— Да.

Он потянулся к ней, поцеловал. Медленно, смакуя, будто пробовал на вкус впервые.

— Я каждую ночь о тебе думаю, — прошептал он ей в губы. — Представляю, как ты лежишь голая, и руки тянутся к телефону, чтобы написать.

— А ты не пишешь.

— Боюсь разбудить.

— А если не сплю?

— Тогда думаю, что ты с кем-то.

— С кем?

— Не знаю. С ним.

Она отстранилась, заглянула в глаза.

— Леша, мы же это проходили. Нет никакого него.

— Знаю. Но думаю.

— Перестань.

— Не могу.

Она вздохнула. Провела пальцем по его скуле, по шраму над бровью, по губам.

— Я здесь. С тобой. В этой дурацкой машине, под дождем. Если бы я хотела быть с ним — я была бы с ним.

— А если он позовет?

— Не позовет.

— А если?

— Леша.

— Молчу.

Он замолчал, но в глазах осталось — темное, липкое, неуверенное.

Она решила действовать иначе.

Расстегнула пальто. Скинула его на заднее сиденье. Потянулась к нему, села сверху, прямо на водительское кресло, обхватив ногами.

— Ты чего? — спросил он.

— Заткнись.

Поцеловала. Сама. Глубоко, с языком, с прикусом.

— Хочу тебя, — выдохнула. — Здесь. Сейчас.

— Марин, тут тесно.

— Тем интереснее.

Она расстегнула его джинсы. Он был уже твердый — она чувствовала через ткань, когда садилась.

— Быстро, — шепнула она. — Пока никто не пришел.

— С ума сошла?

— Давно.

Он подхватил ее под ягодицы, приподнял, помог насадиться.

Она застонала — громко, не сдерживаясь. В машине было душно, стекла запотели, снаружи лил дождь, и мир сузился до размеров этого салона — до его рук на ее бедрах, до ритма, до дыхания.

— Тихо, — прошептал он. — Стекла не видно, но слышно.

— А мне все равно.

Она двигалась сама — быстро, жадно, вверх-вниз, впуская его в себя так глубоко, как только могла. Он помогал, придерживая за талию, направляя, ускоряя.