— Это ничего не значит.

— Правда? — Он шагнул в кабинет, закрыл за собой дверь. — А эти? — Он достал телефон, ткнул в экран. — «Я тоже скучаю иногда». Это тоже ничего не значит? «Мне не хватает наших разговоров». Это ничего?

— Леша, это просто вежливость. Мы прожили семь лет. Нельзя взять и вырезать человека из жизни.

— А меня можно? — спросил он тихо. — Меня можно вырезать?

Она смотрела на него и видела, как дрожит его нижняя губа. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но она видела.

— Ты — другое дело.

— Какое? Я — студент, которого ты трахаешь в пустых аудиториях? Я — мальчик на две недели, пока бывший муж не очухался?

— Не смей так говорить.

— А как мне говорить? — Он повысил голос впервые за все время. — Ты мне любви не обещала, я помню. Ты сразу сказала: только секс, ничего личного. Но ты забыла сказать, что у тебя есть запасной вариант.

— Нет никакого запасного варианта!

— А кто он тогда? — Он ткнул пальцем в телефон. — Кто этот человек, с которым ты переписываешься ночами, пока я сплю рядом?

Она открыла рот и закрыла. Потому что ответа не было.

Она действительно переписывалась с Игорем. Действительно отвечала на его сообщения. Действительно ловила себя на том, что иногда — редко, краем сознания — думает: а вдруг? Вдруг можно вернуть? Вдруг получится?

Это было как старая рана, которая не болит, но иногда чешется. Рефлекс. Привычка. Глупость.

Но как объяснить это ему — мальчишке, который смотрел на нее так, будто она вынула из него сердце и растоптала?

— Леша, сядь.

— Не хочу.

— Сядь, пожалуйста.

Он сел. На стул у двери, на самый край, готовый вскочить в любую секунду.

Она обошла стол, присела на корточки перед ним, взяла его руки. Они были холодные и мокрые — от дождя или от пота, она не поняла.

— Слушай меня, — сказала она. — Медленно и внимательно. Я не люблю Игоря. Я разлюбила его задолго до развода. Мы жили как соседи последние два года. Когда он ушел, я плакала не от боли, а от обиды. От того, что меня променяли на другую. От того, что я осталась одна. Но не от любви.

Он молчал.

— Переписка, которая тебя так задела — это просто… я не знаю… привычка. Он пишет — я отвечаю. Не потому что хочу его вернуть. А потому что мне его жалко. И потому что семь лет просто так не стираются. Но это не любовь.

— А что любовь? — спросил он, не поднимая глаз.

— Ты.

Он дернулся, как от удара.

— Не надо.

— Что не надо?

— Не надо врать, чтобы меня успокоить. Я не ребенок.

— Я не вру.

— Ты сказала: только секс. Ты сама поставила условия. Я согласился. Я знал, на что иду. Но я не знал, что там, за этим сексом, есть кто-то еще. Пусть даже призрак. Пусть даже бывший. Он есть.

— Его нет.

— Его переписка есть.

Она замолчала. Потому что он был прав. Формально — абсолютно прав.

— Что мне сделать, чтобы ты поверил? — спросила она.

— Не знаю.

— Заблокировать его?

— Это ничего не докажет.

— При тебе написать, чтобы больше не писал?

— Он напишет с другого номера.

— Леша…

— Я не знаю! — Он вырвал руки, вскочил. — Я не знаю, что мне делать! Я люблю тебя так, что дышать больно. Я прихожу к тебе каждую ночь и ухожу утром, и весь день считаю часы до вечера. Я на лекциях смотрю на твои губы и вспоминаю, как они пахнут. Я схожу с ума. А ты… ты просто трахаешься со мной, пока ждешь, что он вернется.

Она встала, подошла вплотную.

— Посмотри на меня.

Он не смотрел.

— Леша, посмотри на меня.

Он поднял глаза. В них стояли слезы. Она никогда не видела, чтобы мужчины плакали вот так — беззвучно, не моргая, просто влага собиралась в уголках и стекала по щекам.

— Я не жду его, — сказала она. — Я жду тебя. Каждый вечер. Каждую ночь. Я прихожу в четыреста пятнадцатую и надеюсь, что ты там. Я покупаю твой любимый кофе и твои дурацкие бутерброды с ветчиной. Я перестала красить волосы, потому что тебе нравится седина у висков. Я…

Она запнулась.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Слова повисли в воздухе — тяжелые, неподъемные, невозможные.

Он смотрел на нее, и слезы текли уже открыто.

— Не надо, — прошептал он. — Не надо врать.

— Я не вру.

— Ты не можешь меня любить.

— Почему?

— Потому что я никто. Потому что мне двадцать один. Потому что у меня даже денег нет на нормальный ужин. Потому что я студент, которого ты трахаешь втихаря, чтобы никто не узнал.

— Ты — все, что у меня есть, — сказала она.

Он замер.

— Слышишь? — Она взяла его лицо в ладони, заставила смотреть в глаза. — Ты — все, что у меня есть. Не Игорь. Не работа. Не диссертации. Ты. Потому что только с тобой я чувствую себя живой.

Он стоял, не дыша.

— Скажи это еще раз, — попросил он.

— Я люблю тебя.

— Еще.

— Люблю.

— Еще.

— Люблю, люблю, люблю, дурак ты несносный, люблю.

Он поцеловал ее.

Грубо, жадно, с прикусом, с соленым вкусом слез на губах. Прижал к стене так, что она ударилась затылком и не заметила. Руки везде — на спине, на груди, под юбкой.

— Я тоже, — выдохнул он ей в рот. — Я тоже тебя. С ума сойти, как.

— Я знаю.

— Если ты с ним…

— Никогда.

— Если ты уйдешь…

— Никуда.

Он рванул на ней блузку. Пуговицы брызнули в разные стороны, покатились по полу. Она засмеялась сквозь слезы.

— Новая была.

— Куплю сто.

— Ты же бедный студент.

— На последние куплю.

Он стянул лифчик, впился ртом в сосок. Она застонала, запрокинув голову.

— Здесь нельзя, — прошептала она.

— Наплевать.

— Кафедра.

— Наплевать.

— Увидят.

— Не увидят.

Он подхватил ее, усадил на стол. Бумаги полетели на пол, монитор качнулся. Она раздвинула ноги, притянула его к себе.

— Быстро, — попросила она. — Пожалуйста, быстро.

Он расстегнул джинсы, вошел одним движением. Она закричала — в голос, не сдерживаясь.

— Тише, — выдохнул он. — Услышат.

— А мне все равно.

Он двигался жестко, почти зло. Каждый толчок — в самую глубину, до искр из глаз. Она вцепилась в его плечи, царапала спину, кусала губы, чтобы не орать.

— Чья ты? — спросил он, глядя в глаза.

— Твоя.

— Чей я?

— Мой.

— Никому не отдам.

— Не надо.

— Скажи это.

— Ты мой. Только мой.

Он кончил первым — дернулся, замер, выдохнул ей в шею. Она догоняла сама, насаживаясь на него, сжимая мышцами, пока не накрыло — горячей волной, судорогой, криком, который она все-таки не сдержала.

Они стояли, обнявшись, тяжело дыша.

Бумаги под ногами, разбитая кружка где-то в углу, пуговицы по всему полу.

— Охренеть, — сказала она наконец.

— Согласен.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Наглый.

— Твой.

Она усмехнулась.

— Прибери здесь. А я пойду в туалет — приведу себя в порядок.

— Иди.

Она слезла со стола, подобрала разорванную блузку, прикрылась.

— Ты порвал мою любимую.

— Куплю новую. Завтра.

— Помнишь, ты говорил, что стипендия только десятого?

— Найду деньги.

Она покачала головой, вышла.

В туалете она долго смотрела на себя в зеркало. Растрепанная, счастливая, с размазанной тушью и опухшими губами. На шее — свежий засос, который не спрячешь никаким воротником.

— Дура, — сказала она себе. — Старая дура.

И улыбнулась.

Когда она вернулась, он сидел на полу и собирал пуговицы.

— Ты серьезно?

— Это память. — Он поднял на нее глаза. — О сегодняшнем дне.

— Ты ненормальный.

— Твой ненормальный.

Она присела рядом, обняла его со спины, прижалась щекой к плечу.

— Леш.

— М?

— Прости меня за ту переписку. Я дура.

— Дура.

— Но я правда не хочу его.

— Я знаю. Уже знаю.

— Откуда?

— Ты сказала, что любишь. А ты не врешь. Я знаю, как ты врешь. У тебя ухо дергается.