Сентябрь в этом году выдался липким.

Тридцать четвертого градуса в тени не было, но окна в две тысячи четырнадцатой аудитории выходили на юг, и кондиционер сдох еще в прошлую пятницу. К концу пары даже у самых старательных студентов лоб блестел от пота, а девочки с первого ряда обмахивались тетрадями, делая вид, что им просто жарко, а не смертельно скучно.

Марина Андреевна поправила очки и скользнула взглядом по рядам.

— На сегодня все. К четвергу жду конспекты.

Шум, шорох, лязганье стульев. Кто-то зевает в кулак, кто-то уже тыкает в телефон. Обычный день. Обычный поток. Обычная группа второго курса, которая через десять минут выветрится из аудитории, оставив после себя запах дешевого кофе и мятной жвачки.

Она собирала бумаги в папку, когда поняла — на нее смотрят.

Не так, как смотрят на преподавателя. Не вежливо-внимательно, не равнодушно-сонно. И даже не с тем липким мужским интересом, который она ловила иногда на кафедре от коллег, когда надевала юбку чуть выше колена.

Это был взгляд в упор. Тяжелый, голодный.

Она подняла голову.

Первая парта. Крайнее место у окна.

Парень сидел, откинувшись на спинку стула, и даже не пытался делать вид, что собирается уходить. Руки сложены на груди, подбородок чуть приподнят. Короткая стрижка, открытое лицо, тонкий шрам над правой бровью — старая детская травма, или может, уже взрослая глупость.

Он не отвел взгляд.

— У вас вопрос по материалу? — спросила она ровно.

— Нет.

Голос низкий. Спокойный. И это «нет» прозвучало так, будто он знает, что она спросит дальше, и ему это безразлично.

— Тогда почему вы еще здесь?

Он чуть наклонил голову, разглядывая ее так, словно она была не преподавателем с десятилетним стажем, а задачей, которую он уже решил, но хочет продлить удовольствие.

— Смотрю.

— На что?

— На вас.

У нее внутри дернулось. Холодком по позвоночнику, короткой судорогой внизу живота. Она стиснула папку так, что хрустнул картон.

— Ваше имя?

— Алексей Ковалев. — Он поднялся. Медленно, не отводя взгляда. Высокий. Широкие плечи, длинные пальцы, которыми он только что барабанил по столешнице. — Лекция была интересная. Я хочу писать у вас курсовую.

— Курсовую распределяет кафедра. Придете в понедельник, запишетесь к кому дадут.

— Я хочу к вам.

Она сняла очки, потерла переносицу. Обычно это помогало убрать лишнее из голоса — раздражение, усталость, что угодно. Сейчас не помогло.

— Ковалев, — повторила она, будто пробуя фамилию на вкус. — Вы с первого курса перевелись? Я вас раньше не видела.

— Я вечерник. У нас дневное расписание в этом семестре.

— Понятно.

Она застегнула папку, сунула ручку в карман пиджака. Ей нужно было уйти. Немедленно. Потому что этот парень стоял в двух метрах и не сводил с нее глаз, и в этих глазах было что-то, отчего у нее перехватывало дыхание.

Не влюбленность. Не юношеское обожание. Что-то другое. Жесткое, взрослое, почти злое.

— Ваша тема, — сказал он, когда она уже почти прошла мимо. — Ваши статьи по социальной стратификации. Я читал.

Она остановилась.

— Все три? — спросила она, не оборачиваясь.

— Четыре. Последняя в «Вестнике» за май.

Она обернулась.

Это было… невозможно. Четыре статьи. Две в закрытых журналах, одна в сборнике конференции, которую даже коллеги не все читали. И майский «Вестник» вышел три месяца назад, когда первокурсники еще сдавали сессию.

— Зачем? — вырвалось раньше, чем она успела подумать.

Он сделал шаг к ней. Один шаг. Расстояние сократилось до опасного.

— А вы не догадываетесь?

Она смотрела на его руки. Длинные пальцы, чистая кожа. Никаких колец. Вчера она видела такие же пальцы в метро — парень держал поручень, и она поймала себя на том, что разглядывает его ладонь, выступ вены, сгиб запястья.

Сегодня эти пальцы лежали на столе, и она думала о них всю пару.

— Придете в понедельник к завкафедрой, — сказала она. Четко, по слогам. — Вам дадут научного руководителя.

— Я приду к вам.

— Я могу отказаться.

— Можете. — Он не моргнул. — Но я все равно приду.

Она вышла в коридор, и только там поняла, что все это время не дышала.

В тот вечер она не могла работать.

Сидела над диссертацией чужого аспиранта, читала одно предложение пять раз и не понимала ни слова. В голове крутилось: «Вы не догадываетесь?» — и этот взгляд. Тяжелый, прямой, без стеснения.

Ей тридцать четыре.

Она кандидат наук, доцент, у нее квартира в ипотеку, кошка Матильда и бывший муж, с которым они разошлись два года назад без скандала и почти без сожаления. Она не влюбляется в мальчиков. Тем более — в студентов. Тем более — на первой же лекции, в душной аудитории, когда от жары слипаются ресницы и подол юбки липнет к бедрам.

Она просто устала. Просто давно ни с кем не была. Просто у нее предменструальный синдром и гормоны шалят.

Она выключила ноутбук в одиннадцать, выпила чаю, легла. Заснула через час.

Ей приснилось, что он сидит на первой парте, смотрит на нее и расстегивает ширинку. Во сне она не отвела взгляд.

Проснулась в три ночи — мокрая, с бешеным сердцем, между ног пульсировало так, что пришлось зажать бедра и лежать, глядя в потолок, пока дыхание не выровнялось.

— Твою мать, — прошептала она в темноту.

Матильда на коврике неодобрительно шевельнула ухом.

Четверг.

У нее три пары подряд, потом заседание кафедры, потом методичка, которую надо сдать в печать к понедельнику. К четырем часам она забыла, как выглядит солнце. В пять, когда коридоры опустели, она пошла в преподавательскую заварить кофе.

Он сидел на подоконнике в конце коридора. И узнала его по силуэту, хотя он был в другой куртке и свет падал со спины. Ноги вытянуты, руки в карманах, голова чуть склонена — ждет.

Она прошла мимо, не сбавляя шага.

— Я знаю, вы меня слышите, — сказал он ей в спину.

Она остановилась.

— Ковалев, у вас куратор есть. Староста. Деканат. Идите к ним.

— Я не про деканат.

Она повернулась.

— А про что?

Он спрыгнул с подоконника. Мягко, по-кошачьи. Подошел.

— Вы в субботу вечером будете дома?

— Я не даю студентам свой адрес.

— Я и так знаю.

Внутри похолодело. Потом обожгло.

— Откуда? — спросила она. Голос сел, пришлось прокашляться.

— Вы в прошлом году писали в личном блоге про балкон. Дом на Свободном, кирпичная девятиэтажка, вид на недострой. Я нашел.

Она смотрела на него и не верила.

Блог. Старый, заброшенный, она не заходила туда года два. Три поста про ремонт, фотография кота, запись от двадцать первого июня, когда она купила герань и выставила горшок на балкон.

— Ты больной? — спросила она тихо.

— Да.

Он сказал это без тени улыбки.

— Я с мая читаю все, что вы писали. Смотрю фото, даже те, где вас нет. Я знаю, что вы любите кофе с корицей, терпеть не можете мытые окна и у вас аллергия на хризантемы. Я знаю, что ваш муж ушел к женщине из банка и вы не плакали на людях ни разу.

Она молчала.

— Вы не спросили, зачем я это делаю, — сказал он.

— Я боюсь спрашивать.

— Правильно боитесь.

Он шагнул ближе.

Расстояние исчезло. Она видела его ресницы, тонкую трещинку на губе, бьющуюся жилку на шее. От него пахло табаком и мятой, и этот запах заполнил все легкие, вытеснил кислород.

— Я не приду в понедельник к завкафедрой, — сказал он. — Я приду к вам. Буду сидеть на всех ваших лекциях, смотреть на вас, писать зачем-то ваши гребаные конспекты. Буду ловить вас в коридорах, провожать до метро, ждать у входа. Я уже пробовал не делать этого. Не получается.

— Ты меня вообще не знаешь, — выдохнула она.