Она замолчала. Лежала, чувствуя, как засыпает — тяжело, провально, как после долгой болезни.

— Леш, — позвала она сквозь сон.

— М?

— Ты правда придешь завтра на лекцию?

— Правда.

— И будешь вспоминать?

— Буду.

— И я буду.

Он поцеловал ее в макушку.

— Спи.

Она уснула.

А он лежал и смотрел, как свет ночника падает на ее лицо, на морщинки у глаз, на седые волоски у виска, которые она так тщательно закрашивала.

И думал, что никогда в жизни не видел никого красивее.

Утро понедельника встретило ее пустотой в постели и запахом кофе из кухни.

Она села рывком, обхватив колени руками, прислушиваясь к себе. Тело ломило сладко и больно одновременно — мышцы ног ныли, между ног саднило, на шее, если провести пальцем, угадывались следы засосов. Она вчера даже не заметила, когда он их оставил.

Или заметила, но было уже все равно.

— Проснулась? — Голос из кухни.

Она не ответила. Смотрела на свои руки — старые, с выступающими венами, с облупившимся лаком на ногтях. Вчера эти руки вцеплялись ему в спину. Вчера эти руки гладили его по волосам. Вчера она была другой.

Он появился в дверях спальни — взлохмаченный, в одних джинсах, с двумя чашками в руках.

— Доброе утро.

Она смотрела на его торс. На светлые волоски на груди, на дорожку, уходящую вниз от пупка. На шрам над бровью, который в утреннем свете казался просто тонкой ниточкой.

— Ты чего? — спросил он. Подошел, сел на край кровати, поставил чашки на тумбочку. — Плохо?

— Хорошо. — Голос сел, пришлось откашляться. — Слишком хорошо.

Он наклонился, поцеловал в висок.

— Я сварил кофе. Тебе с корицей, да?

— Да.

— Я помню.

Он улыбнулся — светло, почти по-детски, и у нее кольнуло под сердцем. Так нельзя. Так нельзя смотреть на человека, который через три часа сядет в аудитории и будет писать под ее диктовку.

— Нам надо поговорить, — сказала она.

— Знаю. — Он взял ее руку, поднес к губам, поцеловал пальцы. — Но можно сначала кофе?

— Леша…

— Марина. — Он поднял глаза. — Я никуда не денусь. Мы поговорим. Но не сейчас, когда ты смотришь на меня так, будто жалеешь.

— Я не жалею.

— Жалеешь. И боишься. Я вижу.

Она промолчала. Потому что он был прав.

— Кофе, — повторил он. — Потом душ. Потом я уйду и встречу тебя в универе. А там будет видно.

Она кивнула.

Кофе был идеальным. С корицей, чуть сладкий, в ее любимой кружке, которую никто никогда не брал. Она пила и смотрела, как он собирается — натягивает футболку, засовывает носки в кроссовки, причесывается пятерней перед зеркалом в прихожей.

— Ты не завтракал, — сказала она.

— Успею.

— Леша.

— Что?

— Иди сюда.

Он подошел. Она обхватила его лицо ладонями, вглядываясь в каждую черту. Молодой. Красивый. Чужой. Ее.

— Ты точно этого хочешь? — спросила она шепотом.

— Точно.

— Это будет трудно.

— Я справлюсь.

— Я могу быть стервой.

— Знаю.

— Я буду тебя мучить.

— Рассчитываю на это.

Она усмехнулась сквозь слезы, которые опять наворачивались.

— Иди уже. А то опоздаешь.

Он поцеловал ее — коротко, крепко, взасос.

— В полвторого. Четыреста пятнадцатая. Жди.

— Там же лекция у потока…

— А после. Когда все уйдут.

Дверь закрылась.

Она сидела на кухне, сжимая остывающую кружку, и думала о том, что сегодня в полвторого в аудитории 415 у нее нет никаких дел. И что она все равно придет.

Весь день прошел как в тумане.

Она вела пары, проверяла контрольные, отвечала на вопросы — и не помнила ни лица, ни имени. Тело жило отдельно: соски терлись о кружево лифчика и твердели от каждого воспоминания, между ног пульсировало, ноги подкашивались.

Она поймала себя на том, что в одиннадцать часов, посреди лекции по теории социального неравенства, смотрит на свои запястья и вспоминает, как он держал их над головой, прижимая к подушке.

— Марина Андреевна, вам плохо?

Студентка с первого ряда смотрела обеспокоенно.

— Нет, все хорошо. Продолжим.

Она взяла мел, чтобы скрыть дрожь в руках.

На перемене зашла в туалет, заперлась в кабинке, прижалась лбом к холодной двери. В груди теснило, дышать было нечем. Она хотела его. Прямо сейчас. Здесь. В этой дурацкой кабинке, где пахнет хлоркой и дешевым освежителем.

Она кончила пальцами, стоя, закусив губу, чтобы не застонать.

Вышла, умылась ледяной водой, поправила макияж. В зеркале на нее смотрела чужая женщина — с лихорадочным румянцем, блестящими глазами и припухшими губами.

— Ты сошла с ума, — сказала она своему отражению.

Отражение не спорило.

В два пятнадцать прозвенел звонок. Она сидела в преподавательской, делая вид, что проверяет работы. Сердце колотилось так, что стук отдавал в висках.

В два двадцать двери кафедры открылись, и вошла лаборантка:

— Марина Андреевна, там в четыреста пятнадцатой забыли проектор выключить. И свет горит. Вы не посмотрите?

— Посмотрю.

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно.

Она шла по коридору и считала шаги. Двадцать три до лестницы. Шестнадцать ступенек вверх. Еще сорок шагов до двери. Дверь в четыреста пятнадцатую была приоткрыта. Она вошла.

В аудитории было пусто. Стулья сдвинуты, окна распахнуты, шторы слабо колышутся от ветра. Проектор гудел, на экране гасла заставка.

Он сидел на последнем ряду. В самом углу, куда не доставал свет из окон. И смотрел на нее.

— Проектор не выключен, — сказала она.

— Я знаю.

— И свет горит.

— Тоже знаю.

Она закрыла дверь. Щелкнула замком.

В аудитории стало тихо — только гул проектора и дыхание. Ее — частое, поверхностное. Его — ровное, глубокое.

— Иди сюда, — сказал он.

— Это ты иди сюда.

Он усмехнулся. Поднялся. Пошел к ней — медленно, не сводя глаз. Она стояла у двери, вжавшись спиной в деревянную панель, и ждала. Когда он подошел вплотную, она схватила его за футболку, притянула к себе, впилась в рот поцелуем. Жадно, зло, требовательно — так, как хотела весь день. Он ответил сразу. Руки на талии, на спине, под пиджаком, на голой коже.

— Я с ума сошла сегодня, — выдохнула она ему в губы. — Думала только о тебе.

— Я тоже.

— Где?

— Везде. В столовой. В туалете. На паре по философии — представил, что ты сидишь голая за кафедрой, и пришлось ногу на ногу положить.

Она засмеялась — нервно, сбивчиво.

— Глупый.

— Твой глупый.

Он подхватил ее под ягодицы, приподнял. Она обхватила ногами его талию, вцепилась в плечи. Он прижал ее к двери, вжимая бедрами, давая почувствовать, как сильно хочет.

— Здесь нельзя, — прошептала она.

— Здесь никого.

— А если…

— Никого.

Он целовал ее шею, ключицы, ложбинку между грудей, там, где расстегнулась пуговица. Она запрокинула голову, ударившись затылком о дверь, и не почувствовала боли.

— Хочу тебя, — выдохнула она. — Прямо сейчас.

— Я тоже.

— Тогда делай что-нибудь.

Он опустил ее на пол. Развернул лицом к двери, прижался сзади, задирая юбку.

— Какая красивая, — прошептал, оглаживая ягодицы сквозь тонкие колготки. — Я весь день думал, как сниму с тебя это.

Она уперлась ладонями в дверь, выгнулась, подалась назад.

— Снимай быстрее.

Он стянул колготки вместе с трусами — рывком, неаккуратно, она услышала, как треснула ткань, и это было возбуждающе до одури.

— Порвал?

— Куплю новые.

— Десять пар купишь.

— Все куплю.

Он вошел сразу. Без предупреждения, без раскачки — глубоко, сильно, так, что она вскрикнула и прикусила костяшки пальцев, чтобы заглушить звук. Темнота коридора за дверью, гул проектора, запах мела и пыли. И он — сзади, внутри, горячий, живой, ее.

— Тихо, — шепнул он ей в ухо. — Нас услышат.