— Знаю.

Он поднял руку. Медленно, давая ей возможность отшатнуться. Она не отшатнулась.

Он коснулся пальцами ее воротника. Поправил сбившуюся брошь.

— Вы надевали эту брошь два раза. В прошлый вторник и сегодня. Значит, она вам дорога. Или вы надеваете ее, когда нервничаете.

Она сглотнула.

Он убрал руку. Отступил на шаг. И вдруг улыбнулся — краем рта, быстро, почти виновато.

— Извините. Я пойду.

И ушел.

Она стояла в пустом коридоре, сжимая в руке неоткрытую пачку кофе, и думала: если бы он сейчас поцеловал меня, я бы не оттолкнула. Она думала об этом всю дорогу до дома, в лифте, на кухне, когда варила ужин и Матильда терлась о ноги. Она думала об этом ночью, лежа в постели. Она думала об этом, когда засыпала, и когда проснулась — через час, через два, снова мокрая, с пульсом в горле и именем на губах, которое не посмела произнести вслух.

Пятница.

Она пришла на работу раньше обычного. Села за стол, открыла списки групп.

Ковалев Алексей Дмитриевич. Двадцать один год. Второй курс, вечернее отделение. Перевелся из политеха в августе. Академических задолженностей нет.

Она закрыла файл. В одиннадцать утра в дверь кафедры постучали.

— Войдите.

Он вошел с папкой в руках. Сел напротив, положил на стол тонкую стопку листов.

— План курсовой. И список литературы.

Она не смотрела на бумаги. Смотрела на его пальцы — длинные, спокойные, те самые, которые вчера касались ее броши.

— Я же сказала — идите к завкафедрой.

— Сходил. Она сказала, что вы можете взять меня, если захотите.

Он поднял глаза.

— Захотите?

Тишина. Секунда, две, три.

Она медленно выдохнула.

— Оставьте план. Я посмотрю.

Он кивнул. Встал.

— Спасибо.

У двери обернулся.

— У вас на брошке погнулась застежка. Я могу починить.

Она смотрела в монитор.

— Я сама.

— Хорошо.

Он вышел.

В коридоре было пусто, и он позволил себе прислониться спиной к стене и закрыть глаза. Руки дрожали.

Внутри — в кабинете, за закрытой дверью — она выдохнула так, будто все это время не дышала.

На столе лежал план курсовой.

Она не открыла его до вечера.

А открыв, читала до двух ночи, обводя карандашом строчки и думая о том, что у этого мальчика светлая голова, и что она пропала.

Совсем. Безнадежно. И ей почему-то даже не жалко.

Суббота выдалась серой.

Небо натянуло плотную облачную вату, и к обеду стало так темно, что пришлось включить свет. Марина сидела за кухонным столом с чашкой давно остывшего кофе и в двадцатый раз перечитывала план курсовой, который Ковалев оставил в пятницу.

Тема: «Социальная стратификация в цифровую эпоху: новые формы неравенства».

Обычная тема. Таких пишут десятками каждый год. Но то, как он развернул структуру, источники, которые подобрал — свежие статьи, в том числе пара зарубежных, которых нет в открытом доступе, — заставило ее сидеть над этими листами вторые сутки.

Он либо гений, либо псих. Или одно другому не мешает.

Она отложила бумаги, потерла виски. Голова гудела от недосыпа. Ночью она опять почти не спала — ворочалась, сбивала простынь, ловила себя на том, что прислушивается к шагам в подъезде. Дура. Старая дура.

Телефон завибрировал. Она глянула на экран — незнакомый номер. Сбросила. Через минуту пришло сообщение:

«Это Ковалев. Извините, что беспокою. Можно задать вопрос по списку литературы?»

Она смотрела на экран, и сердце колотилось где-то в горле. Большими буквами, без знаков препинания — так пишут, когда торопятся или когда боятся, что передумают отправлять.

«Откуда у вас мой номер?» — напечатала она. Подумала. Стерла. Написала: «Какой вопрос?»

Ответ пришел мгновенно:

«Можно позвонить?» «Нет».

«Тогда я приеду».

Она чуть не рассмеялась. Наглость невероятная. И одновременно — холодок по спине, потому что она знала: приедет. Этот приедет. Он уже однажды нашел ее дом по фотографии герани.

«Не надо никуда приезжать. Спрашивайте здесь».

Пауза. Потом длинное сообщение:

«У вас в статье про цифровое неравенство есть ссылка на Уилсона. Я нашел его книгу, но там 98-й год. Это не устарело? Или вы брали более позднее издание?»

Она перечитала три раза. Он реально читал. Он реально вник. Не просто хватанул верхушки, а полез вглубь, в сноски, в библиографию.

«Есть переиздание 2015-го. Я пришлю вам ссылку».

«Спасибо. А можно я завтра заеду за ней? Или в понедельник перед парой».

«Я скину электронную».

«У меня нет читалки на телефоне. А хочется почитать сегодня».

Она закусила губу. Врал, конечно. Читалка есть у всех. Но от этого врало было почти трогательным — наивным, мальчишеским.

«Ковалев, который час. Ищите в интернете».

«Я искал. Там платно. А у меня стипендия только 10-го».

Она сдалась. Написала адрес электронки — специально рабочий, специально тот, который проверяет раз в неделю. Пусть ждет.

Ответ: «Спасибо. Спокойной ночи».

И больше ни звука.

Она просидела над телефоном еще полчаса, глупо глядя в экран. Потом разозлилась на себя, выключила звук и ушла в душ.

Вода была ледяной, она специально сделала так, чтобы сбить это дурацкое томление внизу живота. Не помогло. Стоя под струями, прижавшись лбом к кафелю, она вспоминала его пальцы на своей брошке. Аккуратные, уверенные. И этот взгляд — в упор, без стеснения.

Она кончила под душем, быстро и зло, кусая губу, чтобы не застонать.

Выключила воду. Стояла, дрожа, обхватив себя руками.

— Ты больная, — сказала она вслух. — Ты просто больная.

В воскресенье она убрала телефон в ящик стола и не доставала до вечера.

Проветривала квартиру, мыла полы, пересаживала герань. К пяти часам устала так, что еле держалась на ногах. Легла на диван, включила сериал — тупой, смешной, чтобы не думать.

В семь — звонок в дверь. Она замерла. Соседи обычно не приходили. Почтальоны не ходили по выходным. Друзья предупреждали заранее. Она подошла к двери, глянула в глазок.

Он стоял на площадке. В той же куртке, что вчера, с каплями дождя на плечах. В руках — папка и пакет с продуктами.

— Твою мать, — выдохнула она.

— Я знаю, что вы дома, — сказал он негромко. — Свет горит.

Она открыла.

— Ты охренел?

— Да. — Он смотрел спокойно. — Я привез вам ужин. И книгу. Там, где Уилсон, 2015 год. Я нашел в одном магазине, они отдают за полцены, потому что обложка порвана.

Он протянул пакет. Она не взяла.

— Ты следишь за мной?

— Нет. Я просто… — он запнулся, впервые за все время. — Я не знал, как еще. Вы не отвечаете, не пишете. А я не могу не думать о вас.

Слова падали в тишину подъезда — тяжелые, неловкие, настоящие.

— Ты хоть понимаешь, что это называется преследование? — спросила она тихо.

— Понимаю.

— И тебе не страшно?

— Страшно. — Он поднял глаза. — Страшнее, чем когда-либо. Но не прийти было еще страшнее.

Она смотрела на него. Дождь стекал по капюшону, падал на плечи. Он стоял и не двигался, держа перед собой этот дурацкий пакет, как щит, как оправдание, как единственное, что у него было.

— Заходи, — сказала она.

И он тут же вошел.

В прихожей было тесно. Она пятилась, он наступал, и через три секунды его куртка уже висела на крючке, а сам он стоял так близко, что она чувствовала запах мокрой ткани и теплого тела.

— Сними ботинки, — сказала она, чтобы хоть что-то сказать.

Он нагнулся, разулся. Выпрямился.

Она смотрела на его носки — смешные, в синюю полоску — и вдруг захотелось засмеяться. Или заплакать. Или ударить его.

— Ты ненормальный, — сказала она.

— Я знаю.

— Тебя отчислят, если узнают.

— Не узнают.

— Меня уволят.

— Я не позволю.

Она усмехнулась горько.

— Ты не позволишь? Ты — студент второго курса — не позволишь уволить профессора?