— Не могу.

— Можешь.

Он замедлил темп. Вошел до конца и замер, давая привыкнуть, давая почувствовать каждым миллиметром, как плотно он внутри. Она застонала сквозь зубы. Он двинулся — медленно, почти мучительно. Вышел почти полностью и снова вошел, так же глубоко, так же плотно.

— Леша…

— Что?

— Еще.

— Что еще?

— Быстрее.

— Попроси.

— Пожалуйста.

Он ускорился. Ритм сбился, стал жестче, почти грубым. Она вжималась в дверь лицом, мычала, кусала пальцы, и сквозь этот белый шум слышала только его дыхание и хлюпающий звук их тел.

— Кончай, — приказал он. — Давай, я хочу чувствовать.

Она не могла. Слишком близко, слишком остро, но что-то мешало — страх, что кто-то войдет, стыд, что они здесь, в аудитории, где она читает лекции про стратификацию. Он понял раньше, чем она успела подумать. Одной рукой зажал ей рот, другой нашарил клитор.

— Давай, — прошептал прямо в ухо. — Я держу. Никто не войдет. Я здесь. Кончай для меня.

Она кончила.

Крика не было — только мычание в его ладонь и судорога, которая скрутила все тело, выгнула дугой, заставила вцепиться ногтями в дверь. Он кончил следом — дернувшись несколько раз, уткнувшись лбом в ее затылок, тяжело дыша.

Они стояли так долго. Потом он вытащил, развернул ее к себе, обнял, прижал.

— Тише, — шептал он, гладя по спине. — Все хорошо. Я здесь.

Она плакала. Молча, беззвучно, уткнувшись ему в грудь.

— Почему? — спросила она. — Почему я плачу?

— Потому что давно не была счастлива.

Она подняла на него глаза. Красные, мокрые, с размазанной тушью.

— Ты так думаешь?

— Я знаю.

Он поцеловал ее в лоб, в нос, в губы — соленые, дрожащие.

— Приведи себя в порядок, — сказал он. — Я пока выключу проектор.

Она кивнула. Отошла к окну, достала зеркальце. В отражении был кошмар — потекшая тушь, спутанные волосы, припухший рот. И глаза — счастливые. Несмотря ни на что. Она достала салфетки, стерла разводы, причесалась пальцами. Поправила юбку — колготки были порваны в районе бедра, но из-под юбки не видно.

Он подошел сзади, обнял, поцеловал в макушку.

— Красивая.

— Страшная.

— Моя.

Она повернулась в его руках, заглянула в лицо.

— Что мы делаем, Леш?

— Живем.

— Это так просто?

— А должно быть сложно?

— Должно. Потому что если это просто — значит, это ненастоящее.

Он покачал головой.

— Ты привыкла все усложнять. Я знаю. Я читал твой блог.

— Опять ты со своим блогом.

— Это не шутка. — Он взял ее лицо в ладони. — Ты писала: «Счастье пугает меня больше, чем боль. Потому что боль понятна, а счастье — это всегда риск потерять». Помнишь?

Она помнила. Три года назад, в три часа ночи, когда муж ушел, а она не могла уснуть.

— Это не про нас, — сказала она.

— Про нас. Про все. Я не обещаю, что не сделаю больно. Я не знаю будущего. Но сейчас — ты здесь, я здесь. Этого достаточно.

— Достаточно?

— Да. А если нет — уходи. Я не держу.

Она смотрела на него. Молодого, глупого, невозможного.

— Я не уйду, — сказала она.

— Тогда хватит плакать. Пойдем, я провожу тебя до кафедры.

— А если увидят?

— Увидят, что преподаватель идет по коридору со студентом. Это не запрещено.

Она усмехнулась.

— Ты жуткий циник.

— Я реалист.

Он взял ее за руку — просто, открыто. Она выдернула.

— Не здесь.

— Ладно. — Он не обиделся. — Тогда просто рядом.

Они вышли в коридор. Проектор был выключен, свет погашен. Аудитория 415 осталась за спиной — с запахом секса, пота и счастья.

Вечером он пришел к ней.

Принес вино, которое она любила, и те самые колготки — десять пар, в пакете из магазина.

— Ты серьезно? — Она смотрела на пакет и не верила.

— Я обещал.

— Это была шутка.

— А я не шутил.

Она засмеялась. Впервые за долгое время — легко, свободно, взахлеб. Он смотрел на нее и улыбался.

— Ты красивая, когда смеешься.

— Ты уже говорил.

— Повторю еще.

Они ужинали на кухне, пили вино, болтали ни о чем. Он рассказывал про армию, куда не попал из-за плоскостопия, про мать, которая живет в другом городе и думает, что он отличник и девственник, про друзей, которые не знают, где он пропадает по вечерам.

Она слушала и думала: какой же он еще ребенок. И какой взрослый одновременно.

— Ты не жалеешь? — спросила она, когда вино кончилось.

— О чем?

— Что связался со мной.

Он встал, подошел, сел на корточки, как тогда, в первое воскресенье.

— Слушай. Если ты еще раз спросишь, жалею ли я — я обижусь. Поняла?

— Поняла.

— Я люблю тебя. Это не жалость, не влюбленность, не блажь. Это просто есть. Как рука или нога. Я не могу это отрезать.

Она молчала.

— Иди ко мне, — сказал он.

Она сползла со стула на пол, прямо к нему в руки. Он обнял, прижал, укачал.

— Дурак, — прошептала она ему в шею.

— Твой дурак.

— Надолго ли?

— Навсегда.

Она знала, что это неправда. Что «навсегда» не бывает. Что он молодой, что встретит кого-то ровесницу, что устанет от ее морщин и седины. Но сейчас, в темноте кухни, в его руках, ей было все равно.

Она поцеловала его. А потом они снова занимались любовью. Медленно, долго, почти грустно. На полу, на кухне, при свете уличных фонарей. И когда она кончила — в этот раз без крика, просто выдохнув ему в губы, — она поняла: пропала окончательно.

Октябрь вполз в город мокрыми листьями и низким небом.

Две недели с той ночи в аудитории пролетели как один день — или как вечность, смотря с какой стороны считать. Она перестала смотреть на календарь. Перестала считать дни до его выпуска, до сессии, до того момента, когда все это неизбежно рухнет.

Она просто жила.

Утром — лекции. Днем — он где-то в толпе студентов, наглый, с дерзкой улыбкой, которая никому ничего не объясняла. Вечером — его ключ в замке, его куртка на вешалке, его руки на ее талии.

Они нигде не появлялись вместе. Не ходили в кино, в кафе, к друзьям. Их миром были ее квартира, его общага, пустые аудитории и темные углы университетских коридоров.

И это было достаточно.

Или она себя уговаривала.

В тот вторник она задержалась на кафедре дольше обычного.

Писала заключение к статье, которую обещала сдать еще в пятницу, но никак не могла сосредоточиться — мысли разбегались, текст рассыпался, пальцы зависали над клавиатурой.

В девять вечера, когда за окном уже давно было черно, в дверь постучали.

Она подняла голову.

Стук повторился — тихий, но настойчивый.

— Войдите.

Дверь открылась. На пороге стоял Ковалев. В мокрой куртке, с каплями дождя на ресницах, с лицом, на котором было написано что-то, отчего у нее внутри похолодело.

— Ты чего? — спросила она. — Мы же договаривались не пересекаться здесь после шести.

Он молчал. Стоял и смотрел на нее так, будто видел впервые.

— Леша?

— Я сегодня нашел, — сказал он.

Голос чужой, севший. Она не сразу поняла, о чем он.

— Что нашел?

— Переписку. Твою. С ним.

Тишина повисла в кабинете тяжелая, как мокрое одеяло.

— С кем? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— С мужем. С бывшим. С которым ты развелась два года назад и больше не общаешься. Так ты мне сказала.

Она встала. Ноги не слушались, пришлось опереться о стол.

— Откуда ты взял мою переписку?

— Ты оставила открытой почту на планшете. Я не специально. Оно само вылезло, когда я хотел фильм включить. А там уведомление. И я нажал.

— Ты читал мою личную переписку?

— Да. — Он не отвел взгляд. — Прочитал. Все. От первой строчки до последней.

Она молчала. В голове билась только одна мысль: что именно он видел.

— Вы переписываетесь месяц, — сказал он. — Он пишет, что скучает. Что ошибся. Что та, из банка, оказалась не тем. Что хочет вернуться. А ты отвечаешь. Не посылаешь. Не блокируешь. Отвечаешь.