— Ты моя, — выдохнул он.

— Твоя.

— Никому не отдам.

— Не надо.

— Кончи для меня.

Она кончила — с криком, вцепившись ему в плечи, выгибаясь, сжимая его внутри себя так, что он зарычал и кончил следом, дернувшись несколько раз, уткнувшись лицом в ее грудь.

Они сидели, тяжело дыша, мокрые от пота, переплетенные.

— Охренеть, — сказала она.

— Согласен.

— Каждый раз как первый.

— Угу.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

Она откинула голову, закрыла глаза.

В машине было жарко, пахло сексом, дождь барабанил по крыше.

— Леш.

— М?

— А что мы делаем.

— В каком смысле?

— В прямом. Что мы делаем? Я — преподаватель, ты — студент. Мы трахаемся в машинах, в аудиториях, у меня дома. А дальше что?

Он молчал.

— Я серьезно, — сказала она. — Сессия скоро. Потом каникулы. Потом новый семестр. И так — пока ты не выпустишься. А дальше?

— Дальше будем жить.

— Где? Как? Ты уедешь, найдешь работу, встретишь кого-то…

— Замолчи.

— Леша…

— Замолчи, пожалуйста.

Он обнял ее крепче, прижал к себе.

— Я не знаю, что буду дальше. Я знаю только, что сейчас ты здесь, я здесь, и я люблю тебя. Этого достаточно.

— Надолго?

— Навсегда. — Он усмехнулся. — Хотя бы на эту минуту. На этот час. Пока не кончится дождь.

Она посмотрела в окно. Дождь лил как из ведра.

— Дождь сильный, — сказала она.

— Значит, у нас много времени.

— Наглый.

— Твой.

Она поцеловала его.

Они просидели в машине до вечера.

Говорили ни о чем, слушали музыку по радио, ели припасенные им бутерброды. Он рассказывал про детство, про то, как рос без отца, как мать работала на двух работах, как он поступил в политех, но бросил, потому что понял — не его.

— А почему на социологию перевелся? — спросила она.

— Из-за тебя.

— Врешь.

— Честно. Я твою статью случайно нашел, когда курсовую писал по экономике. Про социальное неравенство. И залип. Решил — хочу у этого человека учиться.

— И перевелся?

— Да. Год убил на подготовку, документы, переводы. Но пришел.

Она смотрела на него и не верила.

— Ты серьезно? Из-за статьи?

— Из-за статьи. И из-за фото на сайте кафедры, если честно. Ты там в очках и с очень серьезным лицом. Я подумал: эта женщина знает что-то, чего не знаю я.

Она засмеялась.

— Идиот.

— Идиот, но твой.

— А если бы я оказалась стервой?

— Ты и есть стерва. — Он поцеловал ее в нос. — Но я люблю.

— За что?

— За все. За то, как морщишь лоб, когда злишься. За то, как пахнешь. За то, что ночью прижимаешься во сне и бормочешь что-то. За то, что со мной.

Она молчала. Смотрела на его профиль в свете уличных фонарей, которые уже зажглись.

— Я тоже тебя люблю, — сказала она. — За все. И даже за то, что ты невыносимый.

— Я знаю

— Наглый.

— Твой.

Дождь кончился. На стеклах остались только капли, в которых отражались огни.

— Надо ехать, — сказала она. — У меня завтра две пары, готовиться надо.

— Отвезу.

Он завел машину. Мотор зачихал, но завелся.

— Развалюха, — сказала она.

— Зато своя. Вернее, Димкина.

— Спасибо Димке.

— Скажу.

Они выехали со двора, влились в вечерний поток. Она смотрела в окно на мокрые улицы, на людей с зонтами, на витрины магазинов.

— Леш, — сказала вдруг.

— М?

— Ты не жалеешь?

— О чем?

— Обо мне. О том, что связался. Что приходится прятаться. Что я старая.

— Марин.

— Что?

— Заткнись.

Она усмехнулась.

— Я серьезно.

— И я серьезно. Если ты еще раз спросишь, жалею ли я — я выйду из машины и пойду пешком.

— Врешь, не выйдешь.

— Выйду. И будешь потом бежать за мной по лужам.

— Романтик.

— Реалист.

Он остановился у ее подъезда. Повернулся к ней.

— Слушай. И запомни. Я никогда не жалел ни об одном дне с тобой. Ни об одной секунде. Ты — лучшее, что со мной было. Поняла?

— Поняла.

— Тогда иди. И выспись. А завтра вечером я приду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она вышла из машины, захлопнула дверь. Он опустил стекло.

— Марин!

— Что?

— Я тебя люблю.

Она улыбнулась.

— Я знаю.

И пошла к подъезду, чувствуя его взгляд спиной.

Ночью ей опять не спалось.

Она лежала, глядя в потолок, и думала о том, что будет через год, через два, через пять. Он закончит университет, уедет, найдет кого-то моложе, красивее, без морщин и седины.

А она останется здесь. С кошкой. С воспоминаниями. С этой дурацкой любовью, от которой нет лекарства.

Телефон завибрировал.

«Не спишь?»

«Нет».

«Я тоже. Думаю о тебе».

«О чем именно?»

«О сегодняшнем. В машине. Как ты на мне».

У нее перехватило дыхание.

«Леша, не надо. Я уже успокоилась».

«А я нет. У меня до сих пор стоит, как вспомню».

«Иди в душ».

«Не помогает. Поможешь?»

«Как?»

«Пришли фото».

«С ума сошел?»

«Сошел. Давно. Пришли».

Она смотрела на экран и не верила, что делает это.

Встала, подошла к зеркалу. Сняла футболку. Посмотрела на себя — грудь уже не та, живот уже не тот, на бедрах растяжки.

Он любит это. Он сказал однажды: «Ты настоящая. Не пластмассовая, как эти инстаграмные куклы».

Она сделала фото. В полный рост, при свете ночника. Отправила.

Ответ пришел через минуту.

«Господи, какая же ты красивая».

«Врешь».

«Не вру. Я сейчас лопну».

«Иди в душ»

«Уже иду. С твоим фото перед глазами».

Она улыбнулась в темноту.

«Спокойной ночи, Леша».

«Спокойной ночи, любимая».

Она уснула с телефоном в руке.

Утром ее разбудил звонок.

— Марина Андреевна? — Голос лаборантки. — Вы сегодня на пару опоздаете? Там группа собралась уже.

Она подскочила. Семь пятьдесят три. Первая пара в восемь тридцать.

— Буду, — сказала она. — Через час.

— Хорошо, я скажу.

Она вскочила, побежала в душ.

Вода лилась по телу, а она думала о нем. О его сообщении. О его голосе. О его руках.

Это никогда не кончится, поняла она. Это будет всегда. Даже когда он уйдет. Даже когда все закончится. Это останется в ней навсегда.

И, странное дело, эта мысль не пугала.

Она улыбнулась своему отражению в запотевшем зеркале.

— Дура, — сказала она. — Старая дура.

И пошла на работу.

Понедельник начался с того, что она порвала колготки.

Только вышла из подъезда — зацепилась за торчащий гвоздь в скамейке, и по ноге от бедра до щиколотки побежала длинная стрелка. Марина выругалась сквозь зубы, посмотрела на часы — возвращаться было некогда. Придется весь день ходить с этой катастрофой, молясь, чтобы юбка не задралась выше положенного.

Вторым знаком было сообщение от завкафедрой, которое пришло, когда она уже входила в университет:

«Загляните ко мне до первой пары. Срочно».

Срочно у Нины Павловны означало одно из двух: либо грант накрылся, либо кто-то настучал. Третьего не дано.

Марина сунула телефон в сумку и пошла на кафедру.

Нина Павловна сидела за столом с таким видом, будто только что проглотила лимон вместе с кожурой.

— Присаживайтесь, Марина Андреевна.

Она села. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я вас надолго не задержу. — Завкафедрой поправила очки, заглянула в какие-то бумаги. — Тут поступила интересная информация. Один из студентов написал анонимное письмо в деканат.

— О чем?

— О вас. И о студенте Ковалеве с второго курса.

Внутри все оборвалось. Марина заставила себя дышать ровно.

— Что именно написали?

— Что между вами существуют отношения, выходящие за рамки преподаватель-студент. — Нина Павловна сняла очки, посмотрела внимательно. — Это правда?

— Нет.