— Пустите! — кричу я. Голос срывается.

Я успеваю вцепиться в дверцу — пальцы немеют от напряжения. Низкий отдирает их. По одному. Цепляется ноготь. Не ломается, но отдает жгучей болью.

Мои костыли с грохотом падают на асфальт. Меня закидывают в салон. Следом за мной летят мои алюминиевые спутники.

Высокий четким ударом избавляется от охранника. Дверь захлопывается прямо перед Валентиной.

Это что еще за движуха?

Не помню, чтобы я жаловалась на скучную жизнь.

В бусе темно. От смеси солярки, табака и едкого пота желудок сокращается. Сглатываю горечь. Дышу через рот.

Едем долго. Веки предательски тяжелеют. Сопротивляться нет сил — выключаюсь.

Снится дедушка, тот выбритый с фото. Он берет меня на руки и куда-то уносит. Вокруг кроме нас никого и ничего нет. Глубочайшая серая пустота. Потом я в этой пустоте оказываюсь совсем одна. Мне жутко холодно и страшно. Пытаюсь кричать, но не получается выдавить ни звука. Пробую снова и снова. Я как будто онемела. Меня начинает трясти.

Просыпаюсь от того, что низкий тормошит меня. Чувствую каждый его палец на своих плечах.

— Просыпаемся, ваше высочество. Прибыли, — зло хрипит мне в лицо.

Назову его Злюка.

Хватает меня за руку и пытается тащить из машины.

— Не тяните меня. Я после операции. Нога болит. Я сама? Только костыли отдайте, они там, в ногах застряли.

— Тоже мне, прынцэсса, — бурчит он.

Второй похититель значительно выше первого. Он такого роста, как Ян, может даже выше. Подходит ко мне, протягивает руку. От него приятно пахнет — душ явно сегодня принимал. Нарекаю второго похитителя Добряк. А что, Злюка же сказал, что я принцесса, значит мне по статусу положено нарекать.

— Давай я помогу, — говорит спокойно.

Аккуратно подает мои костыли, придерживая за локоть, пока я пытаюсь поудобнее на них опереться. С нареченным именем, значит, не ошиблась, точно Добряк.

— Давай быстрее, некогда с ней нянчиться, — рычит Злюка на Добряка.

Ну, тут все по сценарию, Злюке и положено рычать.

— Вы там скоро? — высовывает голову водитель. Весь в черном, с густыми черными бровями и темными, тяжелыми глазами. Рядом с ним втиснут большой кулек почти доверху заполненный шелухой от семечек.

— Подожди, — просит Добряк и помогает мне окончательно покинуть «карету».

Точно! Третий будет Ждун.

Меня почему-то не пугает вся эта ситуация. Она настолько абсурдная, что становится смешно. Вот они сейчас кого похитили? Я сама не знаю кто такая. Может, они мне расскажут?

Хотя, скорее всего, после шока от Лжеполины, моя психика тупо не вывозит.

Злюка пялится так, будто у меня на лбу только что выскочил рог.

— Слышь, мы точно ту взяли? Ее похитили, а она стоит, лыбу давит. Блаженная, ей-богу. У нее с кукухой может беда? — Злюка с округлившимися глазами обращается к Добряку.

— Да нормально все с ней. Защитная реакция такая, — говорит Добряк и направляет куда двигаться.

Идем молча.

Нога болезненно пульсирует, темнеет перед глазами. Это напоминает о реальности происходящего. Из последних сил стараюсь не выключиться.

Передо мной заброшенный домик на краю вымирающей деревушки. Большинство окон разбиты, а входная дверь висит на одной петле, пошатываясь от ветра. Рядом гниют останки каких-то хозпостроек. Деревянный забор улегся на траву и теперь стелется как давно забытая ковровая дорожка. Ну чем не дворец⁈

Добряк практически заносит меня внутрь, придерживая за локоть, пока я пытаюсь не запутаться костылем в обломках забора. Идем в самую дальнюю комнату. Тут даже окна целые, хоть и покрыты толстым слоем пыли. Из обстановки — старая железная кровать с матрасом цвета свежего асфальта. Даже не буду пытаться представить сколько несчастных бывало на нем до меня.

Из мебели еще имеется покосившийся, но вроде устойчивый стул. Возле него на полу кольцами валяется толстая веревка. Осматриваю комнату — хозяйственного мыла не вижу. Некомплект.

Злюка подходит к двери и нечленораздельно ворчит. Добряк напоследок бросает на меня странный, почти виноватый взгляд и исчезает за дверью.

Слышу, как они ругаются, но слов не разобрать.

Я остаюсь одна. Прислоняю костыли к облезлой стене и медленно, стараясь не тревожить ногу, опускаюсь на край этого сомнительного матраса. Сетка жалобно стонет под моим весом.

В груди разрастается холодный груз. Озноб пронизывает до костей.

Я закрываю глаза. За дверью — шаги. Тяжелые, медленные. Останавливаются. Кто-то дышит. Слышно даже сквозь дерево.

Замираю. Смотрю на дверь.

Только нога бешено пульсирует, как и сердце.

Жду.

Полина

Смотрю на дверь.

Ручка со скрипом медленно поворачивается. Не резко, будто решает, стоит ли входить.

Дверь открывается.

В проеме — он. Третий в балаклаве. Тяжелые брови. Водитель. Тот, кто все время молчал. Ждун.

Смотрит на меня, потом в сторону, за спину.

Молчит.

Секунда. Две.

Просто стоит в дверях, его тень падает прямо на меня.

Шелуха от семечек прилипла к его куртке. Он не стряхнул — ему все равно.

— Ну что, прынцэсса, — сипит негромко. — Поговорим?

В ответ у меня получается лишь кивнуть головой. Горло дерет, слова не лезут.

Зажимаю руки под бедрами, чтобы унять дурацкую дрожь. Пальцы ледяные. Матрас подо мной пружинит, через тонкие спортивные штаны чувствую выпирающие пружины. Я помню, как одевалась сегодня утром. Словно это утро не про меня.

— На два слова, — проходит в комнату, дверь не закрывает. — Молодец, что не воешь. Девка не дура.

Я открываю рот, чтобы сказать, но он перебивает:

— Я говорю — ты немая, — голос становится жестче. — Если папик твой сделает все, как надо, завтра будешь дома. А он же любит свою девочку, поэтому сиди тихо и жди.

Подходит ближе. От него разит табаком и кислым потом — так пахнут те, кто не моется неделями. Протягивает руку и гладит меня по голове. Рука сухая в трещинах и мозолях. Волосы цепляются. Меня пробивает дрожь, от затылка до пяток. Он замечает. Ухмыляется — я вижу по тому, как под балаклавой дергается уголок рта.

— Но я не… — выдавливаю я.

— Тссс! — он прижимает палец к губам. — Немая, забыла?

Разворачивается и выходит. Не оборачиваясь. Дверь за ним закрывается не до конца, остается щель. Слышу, как его тяжелые шаги удаляются по коридору.

Трясу онемевшими руками. Воздух спертый, тяжелый, да еще этот кислый табак. Я встаю, подхожу к окну — рама старая, деревянная, краска почти вся облупилась. Дергаю за ручку — не открывается. Снаружи тоже заколочено. Не открыть.

Ситуация стала только хуже.

«Если папик сделает все как надо…» Папик — кто? Похитители думают, что я дочь Высоцких? Но с чего они взяли? Может, они увидели, как мы обнимаемся, и решили, что я — их потерянная наследница. Глупо. Хотя, похитители явно не блещут умом.

За дверью начинается возня. Кто-то кого-то перебивает, кто-то орет. Громкие голоса долго спорят, не стесняясь грубых выражений. Понимаю только, что меня приняли за дочку Высоцких. Как это возможно? В интернете полно информации, что она пропала.

Это очень плохо. Когда они узнают, что я Высоцким никто — меня в лучшем случае выкинут в ближайший лес.

Бежать не вариант. Далеко я со своими костылями не уковыляю.

Ян…

Скорее всего, мы больше не увидимся.

Он, наверное, уже ищет. Или злится? Я хочу, чтобы он нашел меня.

Провожу пальцами по запястью. Браслет на месте. Немного сполз, но не слетел. Я почти не снимаю его. Кожа браслета уже как моя — теплая и привычная. Не просто украшение. Он обещание. «Чтобы было, во что вцепиться на перевязках». А теперь — во что вцепиться, когда выхода нет? Сжимаю — и тревога чуть отступает. Слышу его голос: «Ты справишься, Полина. Ты встанешь».

Я здесь. А он там. И, наверное, мы больше не увидимся.

И только сейчас внутри все обрывается. Это не просто тревога — это тот, настоящий, вязкий страх.