Кладбищенский воздух пахнет сырой землей, прелой хвоей и мертвой тишиной.

Я стою и до белых костяшек сжимаю холодный прут металлической ограды. Моя уставшая нога глухо ноет после долгой ходьбы по неровным тропинкам, но сейчас я почти не замечаю этой боли.

Я наконец-то здесь. Сама.

С овального портрета на левом надгробии на меня смотрит бабушка Ира. Какая же она красивая! Даже на старом, выцветшем фото заметны ее благородная, какая-то царственная осанка, мягкий изгиб бровей и теплый, лучистый взгляд.

Я почти не помню ее — мне было восемь, когда бабушку внезапно унес инсульт. В моей памяти остались лишь обрывистые, размытые кадры: запах лавандового мыла, теплые и мягкие руки, заплетающие мне косы, тихий и убаюкивающий голос.

Дедушка любил ее без памяти. Он буквально боготворил, пылинки сдувал и до конца своих дней смотрел на ее портрет так, словно она просто вышла в соседнюю комнату. Настоящий, редкий образец идеального мужа.

Справа — дедушка Гена. Мой родной, мой единственный любимый дедушка.

К горлу мгновенно подступают слезы, а ребра натягиваются, как струны. Я часто-часто моргаю, глядя в его невероятно добрые глаза на фото. Дедушку я помню до мельчайших подробностей.

Он был высокий, широкоплечий и очень сильный. С густой бородой, из-за которой его улыбка всегда казалась невероятно теплой и домашней. Помню его огромные, всегда горячие ладони.

Он потакал любым, даже самым дурацким моим капризам. Захотелось замок? Пожалуйста, — через десять минут посреди гостиной вырастал неприступный форт из стульев и натянутых простыней.

Захотелось посреди сурового января свежей земляники? Дедушка умудрялся доставать ее из-под земли, с гордым видом вручая мне пластиковый контейнер с заветными ягодами.

Он баловал меня так, будто я была наследной принцессой какого-то сказочного королевства. Он закрывал меня от всего остального мира своей широкой спиной. С ним я всегда была в безопасности.

Я безумно, отчаянно любила его тогда. И люблю до сих пор, несмотря на то что он лежит сейчас под этой холодной гранитной плитой.

Хотя чувствую — он не здесь. Его душа… она где-то там, в бесконечном небесном пространстве. Приглядывает за мной. Ворчит, когда я спотыкаюсь больной ногой, и все также пытается подстелить соломку там, где я могу упасть.

Мой личный небесный телохранитель с колючей бородой и добрыми глазами.

Я замираю на мгновение, бросая взгляд вверх, обращая его к небу. Улыбаюсь невидимому собеседнику, чувствуя, как в груди наконец-то перестает тянуть, и возвращаюсь к насущным, земным делам.

Опершись на ограду, чтобы разгрузить ногу, я достаю влажные салфетки и бережно протираю гранитные плиты от налипшей пыли и сухих сосновых иголок. Каждое движение получается медленным, почти ритуальным. Кажется, через это простое действие я все еще могу прикоснуться к ним.

Вдруг замираю, уставившись на пустое пространство между двумя могилами.

Холодный сквозняк пробегает по спине.

Дедушка всегда говорил, что моя мама умерла при родах. С самого детства эта версия была для меня единственной и неоспоримой истиной. Но почему тогда здесь нет маминой могилы?

Я оглядываюсь по сторонам. Но бабушка и дедушка лежат здесь вдвоем. Если мама была их единственной дочерью, то почему ее похоронили в другом месте?

И почему дедушка за все годы ни разу не привел меня к ней? На бабушкину могилу мы ходили постоянно, а маму вспоминали только тихим словом. Тогда я об этом даже не задумывалась.

Эта мысль вонзается в мозг острой, тревожной занозой. Из головы мгновенно вылетает вся грусть, уступая место странному, навязчивому любопытству.

Где похоронена женщина, которая подарила мне жизнь? Как отыскать ее могилу?

Возможно, в дедушкиной квартире хранятся старые семейные архивы. Должны же быть там свидетельства о рождении, о смерти, хоть какие-то зацепки!

А если нет — я пойду в ЗАГС или полицию, завалю запросами все инстанции, но найду это место.

Мне это жизненно необходимо. Я хочу прийти к ней, принести цветы (интересно, какие цветы она любила?) и просто сказать, что у меня все хорошо и я помню о ней.

Всматриваюсь в дедушкин портрет.

— Почему ты ничего не рассказывал о маме? — тихо шепчу я, и мой голос растворяется в этой вязкой тишине.

Ответа, конечно, нет. Но я твердо решаю для себя: мое самостоятельное путешествие только начинается. И первой точкой в стихийном плане станет дедушкина квартира.

Хотя мы договаривались с Кирой, что без нее я туда не поеду. Но по счастливой случайности связка ключей кротко дожидается своего часа в моей сумочке. Теперь я обязана найти, где похоронена моя мама.

Полина

Похоже, к моему и без того богатому списку недостатков сегодня официально добавился еще один.

Раньше я наивно полагала, что моя единственная беда — это короткая нога. Но сегодняшний день торжественно открыл во мне новый, доселе скрытый талант. Выяснилось, что я — первостатейный топографический кретин.

В детдоме заблудиться было сложно, там все маршруты от спальни до столовой я за семь лет выучила наизусть и могла пройти с закрытыми глазами. А вот большой город устроил мне жестокое боевое крещение.

Навигатор в телефоне откровенно издевается, нагло перестраивая маршрут каждые три минуты.

Я в пятый раз прохожу мимо одной и той же кофейни с раздражающе оранжевой вывеской. Парень-бариста за стеклом смотрит на меня уже не просто с подозрением, а как на городскую сумасшедшую.

Готова разрыдаться прямо посреди тротуара. Я умудрилась потеряться буквально в трех домах!

Моя левая нога не просто ноет — она горит адским пламенем и фактически отваливается. Небольшая дорожная сумка, в которую я утром так оптимистично закинула вещи, превратилась в неподъемный бетонный блок, безжалостно тянущий меня к земле.

Взъерошенная, взмокшая, со сползающей с плеча сумкой — я чувствую себя максимально ничтожной.

Наконец, нужный подъезд.

Я едва не целую грязную металлическую дверь от счастья.

Лифт, разумеется, не работает — ну кто бы сомневался в моей сегодняшней удаче! Сцепив зубы, я волоку себя и сумку на четвертый этаж, проклиная каждую ступеньку.

Вот она. Квартира номер сорок два. Мое убежище. Место, где я, возможно, найду хоть одно фото мамы. Моя тихая гавань.

Дрожащими пальцами достаю ключи. Вставляю самый длинный в замочную скважину и… он не поворачивается. Со вторым та же история. Я давлю сильнее, тяну на себя, пытаюсь поддеть замок — бесполезно. Очевидно, что ключи не подходят.

— Да за что мне все это⁈ — шиплю я, едва не срываясь на крик.

В этот момент дверь соседней квартиры осторожно приоткрывается. Из нее выглядывает женщина в ярком халате с тропическими попугаями. Она окидывает мой жалкий вид оценивающим взглядом и сочувственно поджимает губы.

— Деточка, ты чего замок мучаешь? Стучи громче, парень-то дома. Я слышу, у него там музыка бумкает вовсю. Надоел уже этот меломан.

Я замираю. Какой еще парень?

Я сто раз проверила адрес. Это точно моя квартира.

— Вы ошиблись, — выдавливаю я, вытирая пот со лба. — Это квартира моего дедушки. Морозова Геннадия Михайловича.

— Не знаю никакого Геннадия, — отрезает соседка. — Тут год уже этот… как его… айтишник живет. Хороший такой, симпатишный. Жалко молодой совсем, — прищуриваясь, поправляет свои накрученные пышные волосы. — Ты стучи громче давай, не стесняйся.

В голове происходит короткое замыкание. Нотариус же сказал… Квартира моя.

Уже не соображая, что делаю, я начинаю яростно жать на кнопку звонка и стучать из последних сил. Ну же! Открывай! Хороший, симпатичный парень.

За дверью слышатся быстрые шаги. Щелкает замок, и дверь резко открывается.

На пороге действительно стоит парень. Высокий. Мне приходится задрать голову так высоко, что шея хрустит. У него безупречно белая футболка, слегка волнистые темные волосы и взгляд человека, которого только что отвлекли от очень важных дел вселенского масштаба.